— А сынка твоего и внучка моего Ивасика схватил басурман за ножки и головой о стену! Не успел я его спасти, пробиться сквозь толщу ордынцев: ударили меня сзади саблей, упал...— Старый сотник нагнул голову, и Роман увидел страшный розовый шрам, шедший по затылку и еще не прикрытый седыми волосами,— Очнулся ночью, раздет догола, а жарко! Пылает наш хутор! И в самой душе моей с той поры огонь страшный! — Как и бреду слышал Роман рассказ тестя и сам что-то еще спрашивал. Но в душе родилось уже одно желание: месть! Месть! Месть за Ивасика!— Твердил я Марийке: едем в Полтаву, переждем лихое время. Да разве молодую хозяйку переупрямишь: шведа, мол, не боялись, а тут какие-то разбойники-крымцы. Все распоряжалась мужиками: к весеннему севу землю готовили, а нашла она в той земле две сажени... А Ивасика головой о стенку!..
Роман закрыл глаза, но не заплакал, потому как вспомнил: завтра в поход против крымцев! И обнял тестя. И слились две души, потому как и в старом сотнике билось кровавое слово: месть!
С черным лицом вышел Роман утром к своему эскадрону, а перед полковником не вызвался, настоял: идти ему в головном дозоре.
Стремя о стремя, с таким же черным лицом, скакал рядом с ним сотник Бутович. А сзади неслись драгуны Романа, знавшие уже о страшном несчастье своего ротмистра. И, как черные крылья, развевались их черные плащи, зловеще горели на солнце стальные кирасы. С тяжелым топотом шел отборный полк русской кавалерии и все, казалось, мог смести на своем пути.
«Месть! Месть!» Кровавая пелена застлала очи Романа, когда он увидел первые разъезды ордынцев. И страшным усилием воли он сдержал себя, не бросился сразу в сечу, а, как опытный командир, подтянул весь эскадрон, выстроил на опушке рощи для внезапной атаки.
И здесь увидел, как из крайней неказистой хаты горящего села выскочил белоголовый хлопчик и, словно зайчонка-беляк, бросился бежать в открытое поле. За ним шились два ордынца. Первый из них поднял и лихо бросил аркан, но мальчонка увернулся и продолжал бежать, упрямо петляя по полю. И только у самых дальних кустом хлопчик споткнулся, и здесь второй татарский аркан перехватил ему шею и бросил на спину.
— Вперед!— не крикнул, а страшно выдохнул Роман, и его драгуны, свидетели страшной охоты, приняли тот приказ всем сердцем. Дружно блеснули острые палаши, и но твердому мартовскому насту рванулись вперед добрые копи.
Лошади в полку были отменные, — ведь отбирали их по приказу светлейшего во владениях Потоцких, Радзииллов и другой самой знатной шляхты. Тысячные были копи! Из Пруссии же лейб-регимент получил стальные кирасы и шлемы, кавалерийские добрые пистоли были накуплены Меншиковым для своего полка в Люттихе, палаши из отборной стали прислали с демидовских заводов. Не жалел фельдмаршал денег для своих драгун, и лейб-регимент светлейшего стал первым полком русской тяжелой конницы, где каждый из драгун был отобран пой ной и стоил десятка легкоконных ордынцев. Стальной линой двинулся эскадрон в атаку на орду, выходившую из разграбленного и горящего села.
Ордынец, волочивший мальчонку на длинном аркане, оглянулся, услышав топот тяжелых коней, тотчас бросил свою добычу и стал уходить. Да не успел, догнал его сотник Бутович на своей легкой казачьей лошади и срубил страшным ударом.
К радости Романа, выходящие из села ордынцы, завидев драгун, не завернули коней. Впереди них, лихо размахивая саблей, коршуненком кружил молоденький татарин в богатом, подбитом соболями халате. Ордынцы по его приказу спешно сбрасывали с лошадей притороченные тюки, готовясь к схватке, а из села меж тем выезжали все новые и новые сотни. Тысячное войско выступало против эскадрона, и надобно было бы отойти, подождать полк, но глаза Романа застилала кровавая пелена: месть! Месть! Он не дал времени татарам выстроиться, пришпорил коня и сам налетел на татарского предводителя.
— Это за Ивасика! Это за Марийку! А вот тебе за неё! — Тремя сильными и яростными ударами Роман вы-
бил саблю, осыпанную алмазами, из изнеженных рук коршуненка, свалил его из седла и рассек голову. Не с простым ордынцем столкнулся Роман, а с ханским любимцем Махмудом, сынком знатного Дзуян-бея. Приставленные к Махмуду ханские гололобые гвардейцы, хищно скаля зубы, налетели на Романа, не дали добить коршуненка. Свалил Роман палашом одного гвардейца, другого достал из пистоля, а третий успел-таки накинуть аркан на шею ротмистра и выдернуть его из седла. Выручил Романа подскакавший Бутович, перерубил веревку, но сам был ранен в грудь татарской стрелой. На руки Романа упал старый сотник. Ханские гвардейцы тем временем завернули коней, спасая раненого коршуненка, а за ними вслед помчалась и вся орда.
Роман вынул из груди Бутовича стрелу. Старый сотник открыл глаза, прошептал: «Отомстил я им сегодня и за Марийку, и за Ивасика!» И здесь хлынула у него горлом кровь.
