Роман передал раненого тестя на руки подскакавшему казаку-конвойцу, вскочил на коня и бросился догонять эскадрон, который под предводительством Афони преследовал татар по улицам пылающей Германовки. И сколь жестокие картины открылись драгунам на тех улицах! Старики и старухи, убитые лишь за то, что не могли идти в Крым, лежали у ворот своих горящих хат, рядом со своими изнасилованными и убитыми дочерьми. У многих женщин были вспороты ножами животы и отрезаны груди, а рядом плакали их малолетние дети. Уцелевшая молодица в разорванной юбке все хотела броситься в горящую хату, а ее мать-старушка с трудом удерживала ее.
— Злодей-татарин сыночка у нее от груди оторвал и бросил в огонь!— сквозь слезы говорила она Афоне и подскакавшему Роману, но в сию минуту молодая женщина с диким криком вырвалась из ее рук и бросилась в пламя. Горящая крыша обрушилась на нее раньше, чем драгуны успели соскочить с коней.
— Отобьем ясырь! Спасем наших сестер и детей! — громко, во весь голос, крикнул Роман, и взметнулись драгунские палаши. Команда была не нужна драгунам. На бешеном аллюре эскадрон вылетел за околицу горящего села.
Следы угнанного ясыря нашли за селом сразу, по лежащим вдоль дороги трупам женщин и детей с перерезанным горлом: ордынцы безжалостно убивали тех, кто не поспевал бежать за хвостами их лошадей.
Видя, что русские не остались в селе, а продолжают погоню, конвойцы загнали богатый многотысячный ясырь II глубокую балку, а сами повернули навстречу русским — биться за добычу! Они успели на сей раз развернуться в лапу, и крылья той грозной лавы, как крылья черной тучи, охватили эскадрон Романа. Но драгуны не повернули, ведь они шли биться за спасение людских душ. И столь страшна была их ярость, что малый отряд Романа разорвал надвое татарскую лаву. Но ее черные крылья успели сомкнуться вокруг эскадрона. Роман успел-таки поста-нить драгун в кольцо, и драгуны сорвали фузеи. Грянул залп — и рухнули десятки ордынцев. Но вынеслись вперед новые сотни, и началась сеча. Плохо бы, наверное, пришлось в той сече Роману и его товарищам — уже был убит вахмистр, рассечено лицо у Афони, только стальная кираса трижды спасала самого Романа,— но грянуло дружное «ура!» с большого шляха. То весь лейб-регимент мчался на выручку эскадрону. Драгуны, потрясенные увиденным погромом, преследовали татар нещадно, почитай до самой Белой Церкви. Так и вышло, что Муртаза-ага привел к своему повелителю не богатый ясырь, а остатки брызнувшей в разные стороны ордынской конницы. У палатки буджакского салтана ханские гвардейцы положили не богатую добычу, а тяжелораненого Махмуда, любимца самого Девлет-Гирея. Голова Махмуда могла дорого обойтись и самому салтану в пору ханского гнева. И салтан не стал медлить, дожидаясь утренней встречи с войском Голицына. Ночью он снялся всем табором и убежал в буджакские степи.
Напрасно Орлик, нагнав орду, умолял салтана оставить ему хотя бы пять тысяч наездников. Салтан покапывал плеткой на лежащего в арбе стонущего Махмуда и только жалобно причитал: «Ай-ай! Что я скажу великому хану Девлет-Гирею?»
Услышав ночной переполох во вражеском стане, гренадеры и казаки Анненкова во главе с неустрашимым бригадиром сделали внезапную вылазку и, перебив шведских бомбардиров, захватили шанцы и турецкие пушки. И здесь бегство у Орлика сделалось всеобщим: бежали из-под Белой Церкви и мазепинцы, и сечевики, и шведы, и паны-«станиславчики». Поутру Голицын вступил в уже освобожденный город.
А из страшной балки выходили и выходили дивчины и хлопчики, повязанные общей невольничьей ясырной веревкой. И разрублена та веревка была острым драгунским палашом весельчака Афони, который смеялся, несмотря на кровавый след на лице от татарской сабли. Красивая молодица перевязала ту рану рушником, и ; Афоня весело поцеловал ее в сахарные уста. Драгуны смеялись. И только Роман, их командир, угрюмо молчал. Тяжкая, неутоленная жажда мести по-прежнему жила в j сердце Романа. '
Если верить, что начало похода предопределяет его конец, то Петру I надобно было немедля заворачивать еще с берегов Днестра, столь неудачно для русского войска началась кампания 1711 года.
Во-первых, шедший в авангарде фельдмаршал Шереметев, задержанный небывалым разливом Припяти и других встречных рек, запоздал и не успел упредить турок на Дунае, так что армия везира спокойно и без помех переправилась через эту водную преграду и первой вошла в Валахию.
