Другой же расчет Петр произвел с бездарными генералами, разрешив Борису Петровичу Шереметеву изрядно почистить генералитет, прежде всего за счет немцев нового выхода. Эти генералы и после похода все еще пересчитывали свои экипажи и горевали не столько о неудаче, сколько о своих пропавших вещах, требуя у фельдмаршала их полной и немалой компенсации. Но Борис Петрович держался против генералов твердо и отстоял-таки государеву казну. Что касается генерала Януса, то его за многие вины и поступки, так же как и генерал-лейтенанта Гольца, уволили со службы с бесчестием, без всякого абшида. Наш же бригадир француз Моро де Бразе получил честный абшид и с миром отправился через Замостье во Львов, где, по его словам, «целый месяц отдыхал после трудов нашего сумасбродного похода». И хотя царская казна и недоплатила ему жалованье, француз не унывал и, познакомившись во Львове с пани Кристиной Сенявской и ее сестрой, весело танцевал с обеими. «Сии дамы,— сообщает беспечальный француз в своих записках,— оказали мне много вежливостей; между прочим получил я от пани Старостины прекрасного испанского табаку, который оживил мой нос, совсем изнемогавший без сей благодетельной помощи...»
По армии же Бориса Петровича Шереметева, как последний отголосок Прутского похода, был по полкам разослан приказ:
«1. Объявить как в инфантерии, так и в кавалерии, что из дому царского величества пропала ручка алмазная и ежели кто найдет и принесет к ставке его величества, оному дано будет 50 рублей;
2, Пропало также седло с лошади царского величества, чтоб оное объявил, ежели кто нашел».
Неизвестно, нашлись ли царские ручка и седло, но в любом случае внакладе царь не остался, поскольку великий везир Балтаджи Мехмед совершил небывалое на Востоке дело — завернул обратно царский бакшиш. Слишком много глаз было у недругов везира в турецком лагере, и главными из них были крымский хан Девлет-Гирей и шведский король. И, опасаясь их доносов султану, везир с тоской возвернул царю весь бакшиш, и не радовалось его сердце. Зато радовалась Екатерина Алексеевна, вернувшая себе не только свои драгоценности, но и золотую и серебряную посуду на стол. Итак, драгоценности Екатерины остались у нее. Но как живуча легенда, что эти драгоценные камни спасли Петра на Пруте! «Какой историк,— пишет румын Когальничан,— не изображал нам Петра, вымаливающего мир у Балтаджи ценою алмазов Екатерины? Но наши летописи,— продолжает румынский историк этого похода,— беспристрастные, не принадлежащие ни к какой стороне, показывают нам, что Петр, как бы ни было опасно его положение, никогда не делал предложений, недостойных его, а его войско постоянно хранило грозное положение...» Армии, а не золоту обязан был Петр спасению на Пруте.
С берегов Прута Петр сообщил в Сенат о скором мире с турками: «Сие дело хотя и не без печали, что лишились тех мест, где столько трудов и убытков положено, однако чаю сим лишением другой стороне великое укрепление, которое не сравнительно прибыльно нам есть». Как обычно, ясный разум преобладал в его суждениях, что Прутский поход — неудача частная и в общем ходе Северной войны это случайность и что главный итог похода мо сдача Азова, а мир с Турцией, который снова развязывал России руки на Севере. У России оставался ныне один неприятель, дело с которым шло уже к счастливому концу. В этом была прямая выгода, и Петр ободрял адмирала Апраксина, который нехотя сдавал Азов туркам: «...також и то рассудить надлежит, что с двумя такими неприятелями не весьма ли отчаянно войну весть и отпустить сию шведскую, которой конец уже близок является. Правда, зело скорбно, но лучше из двух зол легчее выбирать». Потому, хотя и было «зело скорбно», он вернул туркам Азов и срыл Таганрог и Каменный Затон. Особенно горько было сжигать построенный с такими убытками первый российский флот, и Петр с тоской пишет Апраксину, чтобы, перед тем как сжечь, «сняли абрисы (чертежи) с двух кораблей» собственной работы царя-плотника Петра Михайлова.
Великие политики Европы весь Прутский поход сочли обычной рядовой неудачей, коими полна жизнь и самых великих полководцев, а вот Прутский мир правильно посчитали возвращением России на берега Балтики. Турецкая угроза для Москвы миновала, и у царя снова развязаны руки против шведов — так толковали Прутский мир и дипломаты христианнейшего короля Франции, и послы Англии, Голландии и венского цесаря. Слава Полтавы не была затемнена неудачей, тем более что в отличие от Карла Петр I увел русскую армию с берегов Прута с полной воинской честью, при развернутых знаменах, не потеряв ни одной пушки, ни одного полка. Наоборот, в Бра-илове русские побывали на берегах Дуная и русские кони мили воду из этой реки, отделявшей угнетенные турками народы от остальной Европы. И надежды этих народов па свое освобождение были навеки связаны ныне с Россией.
