— Синьорина-то твоя? — весело спросил Янко, ловко меняя повязку на голове Никиты. И рассмеялся.— За прекрасную Серафиму можешь быть покоен, увезли ее вчера в той же гондоле прямо к ее сенатору. А сегодня утром и всю мебелишку из квартирки ее вывезли. А тебе велели передать, дабы не дурил и не ссорился со знатной семьей Мочениго. И та шишка у тебя на голове — первый в том знак. Оно, впрочем, нам ведь всем шишек на Балканах набили,— И до позднего вечера Янко рассказывал о неудаче царя Петра на Пруте и беспощадной расправе османов с восставшими сербами.
— А как замечательно все начиналось! Поднялись и Черногория, и Герцеговина, и великая Сербия! Да что я говорю тебе, словами это, друже, не передать, слушай песню.
И, сидя у постели Никиты (у того все еще кружилась голова, и он слышал слова друга как бы сквозь сон), Янко запел протяжно:
Кабы ты видел, побратим,
Как собирались эти войска,
Как спешат бердяне-молодцы,
Герцеговинцы и молодые зетяне Под знамена царя русского,
Чтобы соединиться с черногорцами.
Ты не сказал бы, дорогой побратим,
Что это идут с турками войну воевать,
Но на пир, холодно вино пить И веселые песни распевать!
Здесь Янко и впрямь разлил по кружкам красное вино и протянул Никите. Тот выпил, звон в ушах сразу исчез, и он уже явственно слышал, как молодым, недавно появившимся баском Янко закончил грустную песню:
Но радость эта не длилась долго,
Только месяц с половиною дня,
И скоро она обратилась В сербскую печаль и несчастье:
Худые вести дошли,
Что Петр помирился с турками Не по воле, по неволе,
Что его турки окружили Близ Прута, холодной реки.
С той песней Никита и заснул и во сне видел холодное сияние далекого Прута, а затем ледяная вода хлынула вдруг в кровать. Он вскочил и увидел перед собой толстое лицо хозяина, синьора Раньери, льющего ему воду прямо на голову.
— Никак наш московит очухался, господин сержант! — мелко и угодливо рассмеялся домовладелец.— Ишь какой прыткий!
Но, посмотрев на распрямившегося постояльца, на мелкий случай предусмотрительно спрятался за широкую спину полицейского сержанта. Никита потянулся было за шпагой, но шпаги на обычном месте не было, как не было и друга-серба.
— А где же Янко? — вырвалось у Никиты. В ответ сержант ухмыльнулся в черные усы и ответствовал важно:
— По решению Сената все сербы, восставшие против его величества султана и бежавшие в пределы республики, будут немедленно возвращены во владения султана,— И добавил злорадно: — Схвачен твой дружок, пока ты дрых, и, чаю, сидит уже на каторжной галере! Да и сам бы ты там был,— скажи только спасибо синьорине Серафиме и достопочтенному Фра Гальгарио, что заступились они за тебя! — И с прежней государственной важностью сержант заключил: — За многие вины против спокойствия и мира республики Сенат повелел выслать тебя, московит, завтра же за пределы Венеции. Так что собирайся, чужеземец, поутру я зайду за тобой и доставлю тебя на корабль, уходящий в Триест. Оттуда ты можешь воротиться к себе в Москву. Да не забудь расплатиться с этим почтенным синьором! — Сержант указал на угодливо склонившегося перед ним Раньери и вышел.
Почтенный домовладелец после ухода сержанта вдруг полностью переменился. Прежде всего самым почтительным голосом он попросил прощения за глупую выходку с холодной водой из кувшина.
- Это все выдумка сержанта, синьор. Ох уж эта полиция! Она всюду одинакова, не так ли, синьор?— И, приблизившись к Никите, сказал полушепотом, точно и сейчас их могли подслушать: — Платить вам ничего но надобно, синьор художник. За вас уже заплачено синьорой Серафимой, которая справлялась о вашем здоровы) через свою камеристку. Она велела передать: птичка ужо не поет в золотой клетке! И мой вам совет: не старайтесь видеть синьорину, это опасно, очень опасно! — Синьор Раньери был сама благожелательность. Он подбежал к окну и довольно всплеснул ручками: — Он уже здесь, наш добрый Гваскони!
И впрямь, через минуту в комнату важно вплыл продавец русской икры, сопровождаемый веселым нарядным пареньком, щеки которого напоминали свежие булочки.
