— Синьор Никита, ну кому вы будете жаловаться в этой республике на синьора Мочениго? В Сенат? Но там все его друзья. В Верховный трибунал? Но он отправит вас по мосту Вздохов в свинцовую тюрьму, как тайного агента России, который пытался нарушить мир республики с султаном! — так рассуждал синьор Гваскони, усевшись на стул и тяжело отдуваясь (при его тучной фигуре карабкаться на шестой этаж действительно было подвигом. Но чего не сделаешь ради русской красной икры!).— Эх, молодой человек, молодой человек! Разве вы не поняли, что в республике вся власть в руках патрициев, а навлечь на себя гнев могучей фамилии Мочениго — значит оказаться в конце концов самому на дне глубокого канала. Ведь в другой раз ваш молодой серб вас не спасет. Посему собирайтесь! Ваше счастье, что мой младшенький,— синьор Гваскони обернулся к толстому пареньку,— мой Джованни, отправляется обучаться живописному мастерству у самого академика, великого Томмазо Ре-ди во Флоренции. Ведь я флорентиец, синьор, и — что греха таить — всегда ставил нашу флорентийскую школу куда выше венецианской! Вот и вы отправляйтесь к академику Реди. Заодно будете моему шалуну другом и наперсником. А государю в Москву я отпишу! Он, кстати, о вас помнит и переслал недавно для вас триста дукатов на мою контору. Так что уезжайте сегодня же, не дожидаясь второго появления полиции на вашем чердаке.
Так переменилась судьба, и уже вечером карета молодого Гваскони сошла с парома на берег. Оглянувшись, Никита в последний раз увидел тающую в золотистой дымке Венецию, плывущую в Адриатику, и оттуда ему послышалось прощальное пение Серафимы...
Калабалык в Бендерах
Карл XII вернулся с берегов Прута в свой лагерь у села Варницы, что под Бендерами, с упрямой решимостью убедить султана второй раз порвать скорый и непрочный мир с царем. А когда турецкое войско выступит, он, король, не повторит прежней ошибки и самолично возглавит новый поход. В Константинополь снова помчался Понятовский с великой королевской жалобой на иеаира. В том письме Карл XII открыто писал султану, что везир Балтаджи Мехмед — прямой изменник и упустил царя Петра из прутской ловушки за великий бакшиш. Ловкий поляк через бастаджи-пашу, который сопровождал султана во время увеселительных прогулок по подо, скоро сумел передать жалобу короля по назначению, и султан в первый раз нахмурил брови. Узнав об этом, везир гневно говорил о короле Шафирову (оставим! ному вместе с сыном фельдмаршала Шереметева Михаилом заложником в турецком лагере):
— Я бы желал, чтобы его черт взял, потому что вижу, что он только именем король, а ума в нем ничего нет, а как самый скот; буду стараться, чтоб его куда-нибудь отпустить бессорно!
Но разойтись «бессорно» с королем Балтаджи Мехме-ду никак не удалось, и новая жалоба короля на везира была передана Понятовским через мать султана. И второй раз повелитель правоверных нахмурил брови и приказал неаиру в Стамбул не входить, а остановиться со своим воинством в Адрианополе и стоять там, пока русские не очистят Азов.
В бешенстве везир отправил к королю трех бунчужных пашей с отрядом спагов, дабы выдворить Карла XII за пределы Блистательной Порты. На словах Балтаджи Мехмед наказал своим посланцам, что ежели король не выйдет по доброй воле, то он повелевает им схватить гиура и доставить его в простой телеге в лагерь к везиру.
— На днях я выполню свое обещание и вышлю-таки наконец этого черта! — горделиво сообщил везир Шафирову, с которым у него были частые конфиденции.
— Как только сие учинится, мы тотчас очистим Азов, сроем Таганрог и поднепровские городки...— Шафиров в знак благодарности положил руку на сердце.— А бакшиш... царский бакшиш везир непременно получит в Константинополе, по ратификации мира султаном Ахмедом. Даю честное слово в том! — И слово то было для Балтаджи Мехмеда на вес золота.
Однако везир напрасно доверился своим бунчужным пашам. Когда они прискакали в королевский лагерь, Карл XII приказал шведским солдатам примкнуть к ружьям штыки и велел своему любимцу Гротгузену, выучившему турецкий язык, перевести посланцам, чтобы они говорили с ним впредь с великим рассуждением, иначе он велит подпалить им бороды. Бунчужные паши с тревогой глянули на холодное и невозмутимое лицо короля, вспомнили, что, как сообщил им янычарский ага Юсуп перед отъездом, султан уже дважды хмурил брови при одном упоминании о везире и не допустил его в столицу, и, пятясь задом, почтительно удалились из королевской палатки.
— Кто знает,— рассуждали паши на обратном пути,— ежели король ведет себя столь надменно, не получил ли он письмо от самого повелителя правоверных, в котором султан снова обещает ему свое заступничество?
