И очень скоро финские крестьяне, увидев, что русские привели в страну не каторжников и колодников, а самое что ни есть регулярное войско со строгой дисциплиной, сами стали доставлять этому войску мясо, молоко, хлеб, получая за все расчет в царских рублях и немецких талерах.
Меж тем наступила зима, и высокие снежные шапки увенчали крыши домов и амбаров, в которых стояли на постое русские войска. По первому же снегу заскользили финские лыжники. Князь Михайло новинок николи не чурался — сам попросил у своего хозяина, финского пастора, лыжи, наладил их на валенки (добрые русские валенки были выданы всему его войску!) и вместе со своим адъютантом пробежался по заснеженному лесу, окружавшему Биернеборг. Эта лыжная прогулка столь понравилась командующему, что он тотчас приказал завести при каждой части лыжную команду, закупив для того у финнов лыжи и прочее снаряжение.
— В снежную зиму нет лучшего средства для действа в лесах, нежели лыжи! — весело сказал князь Михайло армейскому казначею, жалующемуся на новый неожиданный расход.— Лыжи нам те не для забавы нужны — для дела!
— Какие еще там дела могут быть зимой? — сердито ворчал казначей из бывших приказных подьячих,— Зимой войско что твой медведь, на печи лежит и лапу сосет!
Впрочем, не только какой-то там казначей-подьячий, но и сам великий военный теоретик осьмнадцатого века прусский король Фридрих II считал: «Войну начинают весной, а осенью занимают квартиры. Зимой же отдыхают на сих винтер-квартирах».
Однако русская армия, созданная Петром, была новой армией не только по своему составу, но и по духу. Общие правила, предписанные линейной тактикой и стратегией, в ней не только перенимались, но и переменялись. И потому не стоит удивляться, что в начале зимы князь Михайло Голицын получил от Петра запрос, «где стоят шведы и можно ли их и далее отбоярить». После того царского письма Голицын стал создавать лыжные команды, готовясь к зимней кампании. И точно, 4 января 1714 года пришел из Петербурга приказ генерал-адмирала Апраксина немедля оттеснить шведа «чрез Синус Ботникус или, по меньшей мере, к Торнео».
Князь Михайло тотчас поднял войска на зимний поиск. 7 февраля, соединившись у кирхи Моухиярви, русские двинулись к Вазе, в тяжкий зимний поход. Перед выступлением князь Михайло в ледяной кирхе, дуя на озябшие пальцы, набросал краткое сообщение царю и генерал-адмиралу: «Иду к Вазе. Ежели неприятель будет отдаляться, буду за ним следовать и велю разбить!»
Драгуны под командой бригадира Чекина шли в авангарде. Дорога была трудная, лошади по брюхо вязли в снегу. Голицын, недовольный медленным переходом, сам прискакал в голову войска, посмотрел, как лошади грудью пашут снег, и распорядился пустить вперед лыжников. И вот тысячная лыжная команда пошла вперед, крепя путь. Армия делала теперь по 25 верст в день.
Вышедший в дальний поиск отряд лыжников под командой капитана Вындомского у местечка Куйве первым встретился со шведами. Шведский командир понадеялся на недавнюю метель и снежные заносы и не выставил даже караулы. А вечером, как снежные привидения, на улочках местечка возникли русские лыжники. Шведские солдаты спешно выскакивали из теплых постелей и бежали к Вазе, не приняв боя. Несколько человек взяли в плен.
Пухлощекий фендрик, взятый прямо в постели, где он занимался амурными шалостями с дочкой трактирщика, предстал перед Голицыным. Русское войско стояло прямо в лесу. Солдаты зябко жались вокруг костров, жевали сухари. На сухарях шли уже неделю: люди были злые, полуголодные, с густой щетиной па исхудавших лицах. Молоденький шведский юноша, только что прибывший из Стокгольма и сразу угодивший в полон, взирал на русских драгун, как на лесных разбойников из страшных сказок. Особливый страх внушал фендрику могучий казачий атаман Фролов. Борода у атамана лопатой спадает на грудь, мохнатая шапка надвинута на лоб, в глазах мечутся красные искры костра, отчего глаза красные, как у разъяренного медведя. «Такому пещерному человеку ничего не стоит достать длинный нож, рукоятка коего высовывалась из-под валенка, и погрузить его в молодое сердце!» — трусливо думал фендрик.
— Много ли войска у генерала Армфельда? — спросил Голицын. Вот этого русского фендрик совсем не боялся: чисто побрит, сразу видно, что образован, говорит, хотя и плохо, по-шведски. Фендрик хотел было схитрить, но в этот момент атаман надвинулся на него и рявкнул:
— Отвечай честно господину генералу, а не то я тебя враз расшибу! — И могучий кулак атамана коснулся носа фендрика.
Переводить не потребовалось, фендрик тотчас заговорил. При этом он так разговорился, что поведал не только, что знал он сам, но что знал и его друг — главный писарь при штабе шведского командующего.
Из слов фендрика выходило, что у Армфельда семь с половиной полков пехоты (два полка свежих, недавно переброшенных из Стокгольма), четыре полка драгун и местное финское ополчение — всего четырнадцать тысяч человек под ружьем.
