— Зачем горевать о деньгах, сир, если они рядом!— воскликнул он и постучал в небольшую потайную дверцу, ведущую в кладовую алхимика. Оттуда послышалось оглушительное чиханье, дверца распахнулась, и перед Августом и его камергером предстал князь Сонцев, голубой кафтан коего был весь осыпан каким-то белым порошком. «Апчхи!» — надрывно чихал Сонцев, надышавшийся пылью разных химических реактивов.
— Дайте ему вина, Якоб!— распорядился Август, полагавший, что добрая кружка марсалы помогает во всех случаях жизни.— А вы, милейший, объясните, как и зачем вы сюда попали.
Выпив марсалы и переведя дух, Сонцев отвесил учтивый поклон королю Августу и сообщил, что должен вручить ему послание от своего повелителя.
— В сем подземелье об этом не узнает ни одна шведская ищейка, государь! —С этими, словами Сонцев протянул королю письмо от царя Петра.
— Значит, свидание инкогнито? Здравая мысль, сударь!— сухо заметил Август, вскрывая царский конверт. Память о наглом поведении этого русского посланца тогда, во Львове, оказывается, прочно сохранилась у Августа.
Однако по мере чтения царского послания обида на Синцова забылась, поскольку выходило, что на сей раз он привез-таки желанную субсидию.
Итак, мой князь, в ваших карманах звонко бренчит талеры?— улыбаясь, спросил Август.
Гульдены, ваше величество, гульдены!— с такой же любезной улыбкой ответил Сонцев,— Вот царский чек на Амстердамский банк, сир.
Возьмите, Витцум!— небрежно бросил Август, вновь вспоминая о своем королевском достоинстве.— И мог что, отпустите завтра из секретных сумм пятьдесят тысяч княгине Козель на предстоящий праздник в Штольпене. А вам спасибо за смелость, князь, и до свидания. Думаю, в Саксонии вам нечего более делать! Благодарность царю Петру я передам через своего личного посланца!
«Боится королек, что шведы проведают о нашей встрече,— думал Сонцев, возвращаясь на свою потайную квартиру по залитым лунным светом мостовым Дрездена.— Но я пока сделал безделицу! Главное — как добиться встречи с новоявленным Александром Македонским и передать Карлу наши мирные пропозиции?»
- Вот мы и снова при деньгах, Якоб!— мурлыкал тем временем Август.— Проследи только, чтобы эти русские быстрее убрались из Дрездена. Не дай бог, об этой субсидии узнает мой шведский кузен. И еще, прикажи-ка для верности все же отправить нашего дражайшего Бетгера в Кенигштейн. Пусть там, в тиши старой крепости, он и завершит свои опыты. Фарфор, фарфор! Я узко слышу перезвон чашечек саксонского фарфора на машем королевском столе. А налог на парики мы введем, обязательно введем, Якоб. Царские субсидии не вечны, а мне еще надобно завершить дворец в Пильнице и строить цвингер. !
— Счастливые мысли, сир.
— Счастливый вечер, мой Якоб. И завершим мы его по-королевски, у вашей турчаночки Фатимы. Прикажи править в оперу, Витцум!
Так закончился славный день в жизни короля Августа.
Человек фортуны
— Разум — это шлюха, господин Лейбниц! Разве не так изволил выразиться наш великий Лютер? Что касается ваших толков о всеобщем мире, то я совершенно не уверен в том, что мирное безделье выше военных подвигов!
Карл XII вытер руки о салфетку, небрежно брошенную на военный тяжелый барабан, за которым он имел обыкновение завтракать в такие вот погожие летние деньки, и весело оглядел с холма равнину, усеянную палатками шведского лагеря. Утро было солнечное, бодрящее, и молодому королю совсем не хотелось беседовать о высоких материях с этим старым немецким философом, заехавшим вдруг в военный лагерь с мечтой о всеобщем мире. Но Лейбница пришлось принять — у него было письмо от бабушки Гедвиги, и потом на встрече настаивал этот несносный Гилленкрок.
— Мир! Мир! Мир — это для стариков и философов... На мой взгляд, мир — это заблуждение! — продолжал Карл.— Мы можем еще десять лет воевать с поляками и двадцать лет с русскими, и с нами ничего не случится! Не так ли, Пипер?
Толстячок канцлер вынырнул из-за шеренги генеральских мундиров и отвесил учтивый поклон:
— Все, что угодно воле вашего величества, — закон для Швеции!
