И вот однажды проиграл ему законник. Ну, проиграл и проиграл – с кем не бывает! Послал шестерку за деньгами, а сам ждет. Возвращается гонец без денег: так, мол, и так, вертухаи нашли твой тайник. Наши позора на себя не берут: зашел законник за угол, вынул заточку и отсек у себя два пальца на левой руке. Замотал их в лоскут, вернулся и отдал Замазке. Это была равноценная замена, тот остался доволен. Шестерку своего потом законник измантулил до потери пульса, тот понял, что и налево уйти недолго. И разинул пасть…
Стольник, забывшись, заговорил по фене, но сразу спохватился:
– Короче, настучал шестерка на Замазку: дескать, он его укупил, чтоб того законника подставить. Ну что ж, не один Замазка на свете был катала! Нашли еще одного – с понятием, взял он крапленую колотушку, колоду то есть, и взялся за дело. Обчистил Замазку как надо. Должок над ним такой навис, что и в страшном сне не увидишь. И даже во сне не отдашь! А дальше – дело обычное: подарили Замазке тарелочку с дырочкой, а заодно и пометили. На пальчик – перстенек с сердечком, а на ягодицы следовало бы, конечно, по пчелке посадить, однако каталам опущенным свои наколки делают: червонные тузы на заднице!
Стольник закурил, и Герман вдруг впервые заметил, что на левой руке у него нет двух пальцев: мизинца и безымянного. Однако острый взгляд из-под бровей пресек возможные вопросы.
– Не знаю, что с тем Замазкой потом было. Болтали, будто ему голову сучьями пробило на курсах парикмахерских… на лесозаготовках, значит. А может, и живой. Катать небось завязал намертво! Кликуху сменил – это просто. И перстенек зачернить – дело плевое. А вот задницу отмыть… Хотя народ, я же говорю, глупый. Видят какие-нибудь лохи, как он в сауне своими тузами светит – и во фрунт тянутся: авторитет, мол, «отрицала»! А какой он, в жопу, авторитет? «Вафлер» – он и есть «вафлер»!
Стольник длинно затянулся, хмыкнул, покосившись на Германа:
– Этот чубик Штырь тебе в ножки кланяться должен! Не всякий согласился бы… так по-человечески! Он теперь твоим рабом стать должен, чем-то вроде торпеды, – если, конечно, в душе настоящий блатной!
– Торпеда? – повторил тогда Герман и черкнул это слово на полях лежащей на столе газеты – чтобы не забыть. – А это еще что?
– Торпеда – человек, который проиграл тебе в карты свою жизнь, – охотно пояснил Стольник. – Ты можешь заставить его делать все, что в голову взбредет: хоть тысячу тараканов по углам собрать, хоть стишки про дедушку Ленина во время переклички читать. Хоть… хоть убить кого-нибудь. Кого хочешь! Торпеда не откажет. Или он убьет, или его кончат.
И, помнится, глядя в водянистые, неуловимые глаза Стольника, Герман мгновенно представил себе, как отдает Штырю-торпеде приказ, а тот его выполняет…
…Герман вдруг почувствовал, что задыхается. Сделалось трудно идти. Он постоял, незряче оглядываясь, потом в глазах прояснилось и полегчало в груди.
С ним это бывало и прежде, еще в Москве, ну а в последнее время – все чаще. Никакой боли – просто нечем дышать. Ощущаешь свое сердце как нечто чужеродное, свободно и неконтролируемо болтающееся в груди: то часто-часто, мелкой дрожью, то медленно, неохотно.
Сзади послышался гул мотора, и Герман вынудил себя тронуться с места, представив, как нелепо он тут стоит, посреди дороги, словно забыл, куда шел. Это что-то напомнило ему: одинокая фигура, нелепо нагнувшаяся вперед, держится за сердце, потом делает один шаг, и другой, и третий… деревянные, негнущиеся, неестественные шаги…
Да, на что-то было похоже, но Герман сейчас не мог вспомнить, на что именно. Просто двинулся вперед, изо всех сил надеясь, что никто не заметил ничего необычного в его поведении.
Сзади посигналили, и он сошел на обочину, обернувшись. Ну, так и есть, как думал. Бабульки отправились в церковь! Куличи святить. Чудится, даже сквозь бензиновую гарь пробивается румяный дух.
Вспомнил, как этот запах дразнил его сегодня утром, – и живот ощутимо подвело. Ну ладно, позавтракает в больничке – чем бог пошлет. Захотелось кулича, пасхи, крашенок… но тут же воспоминание о красных, крашенных луковой шелухой яйцах вызвало в памяти сон… то, что держал в руке, чиркнув заточкой…
Усилием воли Герман удержал себя от того, чтобы не согнуться на обочине дугой, выхаркивая пустой желудок, а приветливо улыбнуться бабулям, которые махали ему в окошко, и крестили, и махали руками, здороваясь.
– Христос воскресе, Герман Петрович! – выкрикнул водитель, чуть отпустив на «костыле» дверцу автобуса и сильно перегнувшись. – Подвезти вас?
– Воистину в-воскресе, – выдавил из себя Герман. – Ничего, я пройдусь, спасибо. Тут два шага, мне же потом целый день сидеть.
Водитель понимающе улыбнулся невольному каламбуру, захлопнул дверцу – и автобус заковылял по примороженным апрельским ухабинам вперед, оставив Германа в облаках вонючего дыма.
Тьфу ты, черт, да что же это его, будто беременную барышню, все время наизнанку выворачивает?
Герман сильно потер рукой грудь – и вдруг вспомнил, кого напоминал сам себе.
