Как раз напротив зарешеченных окон палаты стоял на дворе фонарь. Его еще не погасили, и Герман мог видеть очертания четырех кроватей. Две были заняты. Мерно вздымались одеяла, раздавалось сладкое похрапывание.
Это Антон Мазурков и Макс. Они живы!
– Да что вы, доктор, Герман Петрович, из-за них, что ли? – послышался рядом удивленный шепот. – Ну, побегали, конечно, с вечера на горшок, что да, то да, Регина Теофиловна из-за них исстрадалась вся. Потом уснули. И мы тоже успокоились. Стоило из-за таких-то бежать ни свет ни заря, в выходной… да еще на Пасху! Христос воскресе, Герман Петрович! – радостно спохватился конвойный.
– Воистину, – с трудом разомкнув губы, выдавил Герман и прошел в свой кабинет. Ему надо было хоть на минуту остаться одному.
Встал над раковиной, упершись руками в края, подавляя два желания: начать немедленно мыть с мылом руки – и придержать сердце, которое опять затрепыхалось.
С его руками все в порядке, кровь осталась во сне. А сердце… ну, болит сердце и болит. Этим страдают многие люди, совсем не обязательно быть зомби!
И внезапно, как от удара, он вспомнил себя, стоящего над поверженным Хинганом… вспомнил ощущение собственного всемогущества – и стихи:
Тогда он забыл окончание. Зато теперь строки будто начертал кто-то перед глазами:
Что бы он ни сделал – даже если бы вырвал своими руками сердце этим двум подонкам, спящим в палате под охраной… что бы он ни сделал – Дашеньку уже не воскресить.
Герман может убить еще кого-нибудь, но она не воскреснет. Никогда. И Кирилл тоже. Не вернуть здоровья Ладе, матери, отцу.
Он должен был понять это еще раньше – там, во Внукове, когда стоял над убитым Хинганом, когда своими руками зарывал его в землю. А понял только теперь, увидав живыми Антона и Макса.
Зачем… зачем понял? Лучше бы так и шел своей дорогой, хватаясь за сердце, как зомби собственной мести, пока не упал бы замертво!
В дверь тихо стукнули.
– Да? – ровным голосом отозвался Герман, открывая кран. Нет ничего более естественного, чем врач, который моет руки.
Добродушное, полное, слегка отекшее со сна лицо Регины Теофиловны уставилось на него:
– Как вы рано, Герман Петрович. Христос воскресе!
– Воистину, – отработанно ответил он. – Ну, как тут?
– Севастьянов вам сказал? Эти двое в туалете такое устроили… уж повезет сегодня какому-то «парашнику»! – Она брезгливо сморщила нос. – Ночка была еще та! Часов в одиннадцать привели Стольника – печень у него прихватило. В самом деле – весь пожелтел! Я ему дала но-шпу… из своих запасов, у меня ведь хронический холецистит, – пояснила Регина Теофиловна, увидев, как взлетели брови Германа: но-шпа в больницу не поступала с незапамятных времен.
«Да уж, – подумал он, – в нашей больничке лекарств просить – все равно что к босому по лапти ходить!»
– Потом грелку под бочок, горячего чаю сладкого, – ворковала Регина. – Он и утих. Только с ним угомонились – тут новые гости, зрасьте!
– Какие еще гости? У вас тут что, эпидемия была ночью?
– Да эти приехали, из благотворительного фонда.
– Секундочку! Но ведь они должны были днем появиться.
– А появились в полночь. Оказывается, когда переезжали Синичку по шуге, мотор заглох. Не знаю, там какие-то были приключения с трактором – дотащились к нам чуть живые и сразу упали спать. Их трое: шофер, священник и девушка, которая должна раздавать подарки. Слышите, как пахнет?
Она повела маленьким курносым носом, еле видным меж пухлых щек, и Герман, к своему изумлению, опять ощутил тот же умиротворяющий запах сдобы, ванили, изюма, который преследовал его сегодня с раннего утра.
Оглянулся – в углу громоздились короба.
– Неужели куличи привезли? – спросил недоверчиво.
– И куличи, и конфеты, и яблоки, – радостно тараторила Регина Теофиловна. – И вроде бы даже бананы. Они там, внизу.
Герман принюхался. И правда – пахло бананами и яблоками.
– Ничего, что у вас в кабинете поставили? У всех ум за разум был. Шофер остался в машине, священника положили в гостевой, а там же только одна комната открыта, во второй ремонт, так что девушку устроили у нас. Ничего? Я звонила Пал Михалычу, он разрешил.
Павлом Михайловичем звали начальника колонии.
Герман кивнул. Ну, если сам Китаев разрешил, то и ему не стоит возникать насчет соблюдения стерильности и всего прочего.
– А что, правда священник приехал?
– Ей-богу! – Регина Теофиловна хихикнула. – И девушка такая хорошенькая. Мы с ней в шестой палате спали, которая на двоих. Ой, она же просила разбудить как можно раньше, чтобы подарки разобрать!
Регина, мягко топая, понеслась по коридору.
Герман закрыл наконец кран; тоже вышел.
Дверь в шестую палату была открыта. Регина Теофиловна там с кем-то шепталась.
– А вот наш главный врач, Герман Петрович Налетов, – послышался ее голос.
