Они были тогда с Алесаном в Дагомее, на свадьбе его сестры. Дагомейцы были единственным африканским племенем, с которым лесные туареги позволяли себе устанавливать родственные связи. Герман, Алесан и его будущий зять, младший сын короля, сидели на веранде бунгало, построенного с претензией на европейский манер, и пили ледяное кокосовое молоко. Прислуживал им необычайно худой, прямо-таки скелетообразный человек с тяжелыми морщинистыми веками, почти полностью закрывающими безжизненные глаза.
Принц отдал ему какое-то приказание, тот отошел на несколько шагов – и замер, схватившись за сердце. Его черная кожа словно пеплом подернулась. Используя привычный набор слов, можно было бы сказать, что он смертельно побледнел.
– Он сейчас упадет! – воскликнул Герман, который тогда еще только-только начинал свои африканские открытия и не усвоил некоторых элементарных вещей. Например, что нельзя, вообще нельзя обращать внимание на слуг и тем более благодарить их. Это унижает людей, заставляет их чувствовать твое превосходство. Плохо! А вот если ты молчишь, как бревно, в то время как пожилой человек моет твои грязные ноги, – это ничего, это нормально и находится вполне в соответствии с правилами этикета.
Алесан не дал другу совершить новую промашку и перехватил на полпути к слуге:
– Сиди спокойно!
Невообразимо быстрая скороговорка, обращенная к хозяину, успокоила и того: белый, мол, дикарь – что с него возьмешь, простите великодушно, ваше высочество!
– Но ему плохо! – уперся Герман.
Алесан свирепо сверкнул зубами:
– Ему и не может быть хорошо. Это зомби. Слышал такое слово? Но сейчас с ним все будет в порядке. Видишь?
Слуга и в самом деле отнял руку от груди, выпрямился, спустился со ступенек и скрылся за углом дома.
– Я… прошу прощения, – пробормотал Герман, побуждаемый мощными Алесановыми толчками в бок. – Я никогда не видел этого прежде, и, признаться, это привело меня… в содрогание!
Принц взглянул на него с сожалением:
– Белых людей способны привести в содрогание сущие пустяки, верно, Алесан? К сожалению, когда зомби начинает вот так хвататься за грудь, это означает, что он очень скоро перестанет служить своему повелителю.
Как потом удалось узнать Герману, этот воскресший мертвец скоро и в самом деле умер – уже не подлежа «восстановлению», ибо даже колдуны Дагомеи не умеют делать зомби дважды.
А через некоторое время Герман стал свидетелем одного ритуала… Алесан взял с него клятву, что никогда и ни при каких обстоятельствах с его уст не слетит упоминание об этой сцене. Герман сдержал клятву – не потому, что был так уж честен и порядочен. Наверное, у него язык отсох бы все это пересказывать, потому что даже наедине с собой вспоминал увиденное нехотя и как бы с отвращением. И даже сейчас в памяти мелькали какие-то обрывки: словно клочья зловонного дыма, словно мельтешение летучих мышей, которых Герман почему-то ненавидел и боялся даже больше, чем змей!
…Он вспомнил человека, лежащего на земле в окружении толпы негров. Алесан жестом пригласил Германа приблизиться, и тот осмотрел тело насколько мог тщательно. Человек не дышал, сердце его не билось, зрачки остекленевших глаз не реагировали на свет, мускулы начали деревенеть.
Герман отошел, пожав плечами: мол, человек мертв, ничего нельзя сделать.
Молодой принц, зять Алесана, бывший колдуном племени, приблизился к трупу и воткнул ему в сердце заостренную палочку. По телу прошла судорога. У Германа пересохло во рту. Значит, ему только почудилось, будто этот человек мертв, но теперь его уже точно убили!
Негры уселись вокруг него в кружок и начали петь, вернее, выть и рычать низкими голосами. Они пели все быстрее и громче, и пение это постепенно переходило в пронзительные, раздирающие ухо и душу вопли, способные, казалось, поднять и мертвого.
Каков же был ужас Германа, когда это и в самом деле произошло!
Мертвец судорожно провел руками по груди и резко повернулся на бок. Крики негров слились в сплошной вопль. И вдруг лежавший поджал под себя ноги, которые ему едва повиновались, и начал подниматься на четвереньки. Его глаза, которые еще недавно были закрыты, теперь широко распахнулись и немигающе смотрели на Германа…
– Доктор? Вы?..
Герман вздрогнул. На него глядели широко раскрытые, немигающие глаза… дежурного. Заморгал, прогоняя сонливость:
– Чего это ни свет ни заря? Ну, проходите!
Герман шагнул к турникету, машинально махнув пропуском. Прошел под провисшей кое-где проволочной сеткой, потом – через еще одну караулку.
Оскальзываясь на примороженном снежку, добежал до низенького одноэтажного домика: медчасти. Дернул дверь: заперто, конечно.
Из коридора донесся хрипловатый голос конвойного:
– Кто это?
– Налетов, – отозвался Герман, становясь под фонарь, чтобы его было хорошо видно.
Громыхнули запоры. Он вошел, не обращая внимания на удивленный взгляд. В два шага одолел недлинный коридор, резким движением распахнул окошко на двери в палату.
