– Почему ты никогда не рассказывал мне о своей сестре? – проговорил в это мгновение Алесан, и задумавшийся Герман подскочил так, словно лапа тигра, которого они ждали, вдруг просунулась сквозь решетку.
Да, про тигра он уже и позабыл, если честно… Однако еще неизвестно, что хуже: тигр или вопрос Алесана.
Впрочем, ничего нет в этом вопросе особенного, с этими призраками Герман давным-давно справился… а если честно, они существовали только в испуганном воображении его матери, которая слишком много порока навидалась в своей комиссии по делам несовершеннолетних!
– Ты любил ее?
Ну вот! И Алесан туда же!
– И любил, и люблю, – спокойно ответил Герман. – И всегда буду любить. А как же иначе? Мы ведь с ней близнецы.
– Я видел фотографию. На самом деле вы не так уж похожи.
– Ну, все-таки она женщина, а я мужчина, – усмехнулся Герман. – С годами сходство уменьшилось, но в детстве оно было поразительным. Одно лицо буквально. Нас часто путали, да и мы сами вовсю этим пользовались. Как все близнецы, наверное. Однако уже лет с четырнадцати мы вряд ли смогли бы изображать Себастьяна и Виолу.
– Тебя это больше всего и огорчало? – спросил Алесан, и Герман удивился не столько тому, что этот черный колдун, его друг, попал, как всегда, в самую точку, сколько остроте своего желания стряхнуть пыль со старых чувств, поковыряться в давно заживших ранах. Мазохизм, конечно…
– Ну да, можно и так сказать.
– Мне трудно понять. У нас все иначе, ты знаешь.
Да уж. Дети племени не ведали отцов, а матери считали себя сестрами. И все туареги были если не родными друг другу, то двоюродными. Понятие кровосмесительной связи в таком случае становилось более чем условным. Что характерно, туареги искренне полагали такие отношения нормальными и для других народов. Одно племя – одна кровь, какая разница, кто с кем спит, если все изначально дети одной праматери, а значит, братья и сестры? Так что если бы Герман сейчас признался, что всю жизнь тайно вожделел к своей сестре-близнецу и рассорился с семьей именно из-за того, что не смог одолеть убийственную ревность, Алесан бы вполне понял это и только посочувствовал бы другу.
Но ведь дело было как раз не в этом. Не в этом!
– Представляешь, у нас с Ладой был шанс стать чем-то вроде сиамских близнецов, – мрачно буркнул Герман. – Мы родились практически одновременно, чуть не прикончив при этом маму. И пальчики на ногах, мизинчики, у нас были сросшиеся. В смысле, Ладушкин мизинчик – с моим. К счастью, это оказалась просто перепоночка, кожа, которую благополучно разрезали, – и нас разъединили. Но я всю жизнь помнил, что когда-то мы были единым целым. Сестра этого почему-то не чувствовала так остро. А я как бы жил сразу двумя жизнями – своей и ее. Например, в детстве я всегда совершенно точно знал, где она, что думает, что чувствует. У близнецов это обычное дело, но тогда я об этом не подозревал и был уверен, что одному мне даровано такое сверхъестественное ощущение. Ужасно, скажем, смешно было, что я любил играть бумажными куклами, платьица им рисовал, причем классно, хотя притом ходил на фехтование и в секцию карате. И куколок любил маленьких, пупсиков таких, – невесело усмехнулся он. – В одиннадцать лет у меня уже был детский разряд по плаванию, а дома – пупсики… Но мне все это не мешало. Это ведь была не собственная моя жизнь, а жизнь Лады. Сейчас я бы сказал – alter ego, параллельный мир, другое пространство… ну, как в лес из города съездить и вернуться, понимаешь? А потом… – Герман тяжело вздохнул. – Потом нам стало по двенадцать лет, и я начал ощущать, как все меняется.
У Лады начались все эти женские штучки, и те несколько дней, пока они продолжались, она была закрыта от меня наглухо. Будто непроницаемой стеной! Сначала я чувствовал себя просто кошмарно, бесился, не понимая, что происходит, даже температура поднималась! Потом, позднее, анализируя свои полудетские чувства, я сравнивал себя с Ихтиандром, который слишком долго дышит легкими и у него пересыхают жабры. Но вот Лада
Он перевел дыхание, слушая эхо своих слов, катившееся до самого леса.
– Что-то я слишком раскричался, да? – спросил он, понижая голос. – Как бы не спугнуть эту тварь!
– Не волнуйся, – отозвался Алесан. – Тот бедолага рассказывал мне, что его жена как раз пела, когда тигр ворвался в хижину.
– Петь я не умею, чего нет, того нет, – искренне огорчился Герман.
– Тогда говори. Тебе же надо наконец выговориться… на прощание.
Герман насторожился.
