Наконец он собрался с силами и начал подниматься. Сперва на четвереньки, потом кое-как разогнулся и, постояв немного на коленях, со страдальческим стоном утвердился на ногах, придерживая поясницу.
Но тут его повело в сторону, и лицо опять оказалось освещено.
Альбина еще крепче зажала рот, глуша крик. Сейчас казалось невероятным, что она могла не узнать его сразу!
«Доктор» медленно повернул голову. Похоже, с губ Альбины все-таки сорвалось слабое восклицание, и он это услышал. А может быть, неким немыслимым чутьем уловил рядом присутствие еще одного врага – того самого, который и выпустил на него неконтролируемую ненависть Хингана?
Альбина не стала ждать, пока его прищуренные, режущие, как лезвия, глаза нашарят ее в темноте. С криком отпрянула и, круто развернувшись, понеслась куда-то, не разбирая дороги, оскальзываясь на каждом шагу и лишь чудом не падая. Страх лишил ее рассудка!
Пробежала мимо освещенных витрин, что-то задев, что-то уронив. Господи, цветы! Примороженные гвоздики жалко захрустели под ногами.
Альбина прорвалась между двумя близко стоящими автомобилями, вылетела на шоссе, бестолково замотала руками, увидев летящие на нее фары… которые со свистом замерли в каком-то полуметре от нее.
Хлопнула дверца. Кто-то подскочил к Альбине, сильно встряхнул, потащил. Ничего не видя, всем перепуганным существом своим почувствовала: не он, и сразу обессилела.
Покорно пошла; покорно упала на сиденье автомобиля. С наслаждением вдохнула стойкий прокуренно-бензиновый аромат.
– Подвинься! – Кто-то бесцеремонно толкнул ее в бок. – А ты чего стал? Поехали, поехали, ну!
Альбину качнуло. Машина тронулась с места.
Человек, сидевший рядом с Альбиной, уставился на нее и раздраженно проворчал:
– Ты что делаешь, скажи на милость? Я тебе где сказала ждать? В метро, в метро, а ты… Если б не Костик этот голубой…
В голосе было что-то знакомое. Альбина постаралась отмахнуться от пляшущих в глазах разноцветных кругов. И все-таки потребовалось на меньше минуты, прежде чем осознала, что рядом с ней сидит Валерия.
Кавалеров шел к станции через лес. Он так часто проходил этой дорогой, что почти не обращал на нее внимания. Однако сегодня идти по наскольженной тропинке было особенно тяжело. Он то и дело оступался и съезжал в сугробы. Валенки, конечно, высокие, снега не начерпаешь, но до чего же ненавидел он валенки, как они осточертели! А гаденышу и в голову не пришло, что ему может понадобиться другая обувка. По Сеньке и шапка… в смысле, валенки.
«Да ладно, – примирительно кивнул сам себе Кавалеров, – уже вот-вот станция, потерплю как-нибудь до Москвы».
Потерплю как-нибудь, вот именно!.. Его нестерпимо раздражала эта затянувшаяся волынка. Главная глупость – сам во всем виноват.
Кавалеров засмеялся – и оглянулся с тревогой: показалось, это не он хохочет, а кто-то за левым плечом…
Да кому тут быть в эту пору? Гаденыш смылся в Москву, путь свободен в прямом и переносном смысле: на тропе никого. А чему это он смеялся? Надо же, теперь и не вспомнить… Нет, вот, всплыло: что сам во всем виноват. А как же! Виноват – и в причине, и в ее последствиях. Затянул, затянул непомерно свою игру… но это было таким наслаждением! Все, чего он не успел испытать, узнав от Хингана о слишком быстро сделанном деле, он испытывал в течение года, каждый день видя перед собой исхудавшее, постаревшее лицо гаденыша, слыша от него скупые, но полные непомерной боли «сводки» о том, что происходит с его сестрой, матерью, отцом… Вся семья стала мишенью для той пули, которую отлил и выпустил Кавалеров, и он с наслаждением наблюдал, как эта разрывная пуля носится туда-сюда по телу семьи, продолжая растравлять смертельную рану. Император Калигула сказал когда-то своему наемнику-палачу: «Бей так, чтобы жертва чувствовала, что умирает!» Гениально. В этом смысл всякого убийства, всякой пытки. Отечественная история может привести немало примеров на эту тему. Помнится, Кавалеров слышал об одном начальнике лагеря, который обожал встать еще до побудки и, прихватив дубинку, пристроиться у дверей какого-нибудь барака. Причем он был подобен тому снаряду, который несколько раз падает в одну и ту же воронку, поэтому вычислить его утренние маршруты не могли ни с помощью математической логики, ни закономерностей биологии, ни философских измышлений. А в том лагере как раз содержалось немало специалистов во всех этих науках, его даже называли неофициально «могила прослойки». Ведь, по выражению одного из пролетарских вождей, существует только два класса: рабочие и крестьяне, а между ними прослойка: гнилая интеллигенция. Кстати, тот лагерь называли еще и «гнилой могилой». И вот его начальничек, ключик-чайничек…
Кавалеров услышал гудок приближающейся электрички – и зарысил со всех ног. Осталось всего ничего, нельзя, нельзя опоздать! Сам виноват – не хрен было вчера глушить тоску-печаль этой поганью – чимером. Из чего его только гонят? Не иначе, из коровьих лепешек!
