Кавалеров спустился в подвал Киевского вокзала, прошел к автоматическим камерам, нашел нужный номер, набрал код. С наслаждением вдохнул запах хорошей туалетной воды, долетевший из кабинки. Туалетной, мать твою так, воды! Раньше было простое хорошее слово – одеколон. «Тройной», к примеру, или «Шипр», или там «Красная Москва». А теперь – туалетная вода! Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! Туалеты ею моют, сортиры, что ли?
Кавалеров неторопливо переоделся: рубашка, брюки, свитер. Дубленочка… Ботинки надевал с особым наслаждением. А куда спешить? На него никто не обращал внимания. Никто! Никому вообще не было до него дела!
Вот так-то. Держаться в гуще народа – и никакая собака не встанет на твой след, потому что след этот будет надежно затоптан тысячью ног.
Прошел к стоянке такси. Сел в машину, назвал адрес. С удовольствием закурил.
Водитель неприязненно зыркнул в зеркальце. А, понятно. Не курит, страдалец. Ну что ж, терпи, служба у тебя такая.
Кавалеров чуть приспустил окошечко. При взгляде на летевший навстречу Новый Арбат невесть почему пришла в голову еще одна байка про Калигулу, не далее как вчера вычитанная, – на даче у гаденыша, между прочим! – в книжке «Жизнь двенадцати цезарей».
Какой-то его сенатор уехал в свое поместье для поправления здоровья, но долго не возвращался. Калигула послал к нему наемного убийцу, заявив, что если не помогает чемерица, то необходимо кровопускание.
Кавалеров дернул в усмешке краешек губ. Необходимо кровопускание… Похоже, что так!
Германа никто не встретил. Собственно, и не должны были: он не сообщал о своем прибытии. И не только потому, что сам не знал, когда прилетит и прилетит ли вообще. Просто мама в последнем разговоре, когда Герман заикнулся о возвращении, держалась до того странно, что он едва не обиделся. Отделывалась сдержанными репликами: все у всех в порядке, у отца некоторые проблемы на работе из-за финансирования, поэтому его сейчас нет дома, Лада в Москве, уж не знаю, почему ты до нее не можешь дозвониться…
– Кто умер-то? – спросил Герман.
– Что?.. – после паузы слабо выдохнула мать.
– Ну, в Дрюково. Соседка говорила, вы на похороны чьи-то ездили?
– Ни в какое Дрюково мы не ездили, – отрезала мама и, торопливо простившись, положила трубку.
Потом он узнал, что это были ее единственные правдивые слова…
Тогда Герман хмуро смотрел на трубку, потом заставил себя философски пожать плечами. Похоже, мама просто боится его возвращения. Боится возобновления всех тех разговоров, и ссор, и выяснений отношений Германа с отцом, сестрой и зятем, которыми была омрачена вся прошлая жизнь.
Смешно! Это сто лет назад было, с тех пор он стал другим человеком и научился вот так понимающе пожимать плечами. У каждого своя жизнь, и никто не имеет права заступать чужой путь. Эту истину он прочно усвоил, прежде чем решил воротиться. Взрыв странствий кончился! Его жизнь связана с Россией, он хочет видеть рядом с собой родных людей – и ради этого многим готов поступиться, многое в себе переломить.
Однако основным чувством, которое осело в душе после разговора с матерью, был страх. Сначала смутный, почти неосознанный, страх становился все сильнее.
