Хватая воздух раскрытым ртом, скользя, Кавалеров миновал статую того самого вождя, с которого бури демократических преобразований смыли традиционную серебрянку, и он теперь зиял жутко-серой гипсовой лысиной, по-прежнему сжимая кепчонку в руке.
Кавалеров мимолетно усмехнулся. Уж походил, уж побродил он по просторам необъятной нашей родины, однако, чудится, не бывал на станциях, где не мылся бы под дождями точь-в-точь такой же вождь. Во понаставили, а? Какой-нибудь Хор в Хабаровском крае, Бурея в Амурской области, Салино, Кивак в Сибири, нижегородская Линда, подмосковное Внуково… Это сейчас Кавалеров на поезд спешит, а будь у него свободное время, еще час мог бы станции перечислять. Но, главное, нигде эти памятники не убрали, везде стоит несгибаемый наш, будто ждет реванша.
Ну что же, дело хорошее. Глядишь, и дождется!
Только Кавалерову на это наплевать. На-пле-вать! Сейчас ему нужно как можно скорее в Москву.
Он успел-таки на электричку: заскочил в последний вагон. И даже местечко в уголке нашлось. Повезло – сидел рядом с такими же, каким выглядел сам, мужиками, кое-как одетыми, жестоко страдавшими со вчерашнего похмелья, которое за целый день не нашлось чем поправить. Это было особенно на руку Кавалерову. Никто не обращал внимания на несоответствие затрапезной курточки, валенок и замасленной шапчонки чисто выбритому лицу, цепкому, напряженному взгляду.
Да ну! Кто, что и когда замечал в нем особенного? Обычная одежка – не то бомж, не то бичара. Вот с гаденышем они год живут под одной крышей, уж, казалось бы, можно было глаза разуть, так нет: гоняется за призраками, а около себя ни черта не видит!
Впрочем, Кавалерову это только на руку – погоня гаденыша за призраками. Ведь именно так он нашел Хингана! Обскакал старого пса, ничего не скажешь. Хотя чужими руками жар загребать – тоже хорошее дело. Если у гаденыша все пройдет как надо, Кавалеров уже к ночи получит Хингана в свое полное распоряжение. Однако такой глупости, как в прошлый раз, не спорет! Скорее всего, нынче же ночью Хинган ощутит такое отвращение к жизни, что задавится на собственных колготках… удобнейшая вещь! Надо думать, тогда гаденыш успокоится. И вот тут-то и придет час Кавалерова нанести еще один удар…
Да, кстати, об ударах. И заодно о том начальнике лагеря. Прячась накануне побудки за дверью барака с дубинкой в руках, он, конечно, выцеливал ею макушку зэка – однако отнюдь не того, кто выскочит первым. Под удар попадал последний, самый нерасторопный.
Дубинка падала на череп. Череп лопался, как яйцо. Зэк падал, обливаясь кровью. Труп уносили. Прочие зэки замывали крылечко – и могли спокойно дышать свежим лагерным воздухом до следующего утра.
Для мертвого все кончалось. А живые… живые, наверное, в глубине души завидовали ему. Ведь можно представить, что творилось в бараках по утрам! Как перли они в двери, вылупив глаза, полуодетые, забыв обо всем, кроме единственного желания – жить, вот сейчас, эту минуту – еще жить…
Отрезвление, усталость приходили потом, но побудка… Тут даже Калигула обзавидовался бы. Уж они-то все, зэки, живые и мертвые, каждое светлое утречко чувствовали, что умирают. Да, умел человек развлекаться! Умора, сущая умора!
Кавалеров отвернулся от окна, с трудом расцепил сведенные судорогой челюсти.
В том самом лагере и погиб отец… Когда видел его в Долине смерти, вроде бы не было на голове Кавалерова-старшего кровавой раны. Возможно, умер иначе: нарвался на пулю пьяного охранника, или загнулся с голодухи, или заживо сгнил от цинги. Однако и он каждое утро чувствовал, что умирает…
Теперь то же самое чувствует и гаденыш, и вся его семейка.
Беда только в том, что уж больно швыдкий этот ублюдок. Бегает быстро! Каждый раз успевает проскочить мимо занесенной дубинки, и она падает на чью-то другую голову.
Вот и нынче упадет…
Поезд стал – Москва. Кавалеров зашаркал к выходу, теснясь и толкаясь вместе с остальными пассажирами. С наслаждением глотнул особенно свежего после вагонной духоты морозного воздуха, но недолго длилось блаженство: два каких-то недоростка рядом торопливо затянулись дрянными сигаретами. Пацанов бранили, отмахиваясь от дыма и кашляя. Но тем хоть бы хны: один безостановочно, как заведенный, ругался матом, другой затянул блатную песню.
Кавалеров прислушался и ухмыльнулся презрительно. Новодел! Вот же тема, любимая народом, а? Но что удивительного? В стране, считай, нет семьи, в которой бы кто-то не сидел – долго ли, коротко, – поэтому неосознанное сочувствие к приметам блатного мира в русской крови. От сумы да от тюрьмы… Кто баланды не едал, тот жизни не видал… Хотя, с другой стороны, нет, считай, и семьи, которую не проредила бы война. Однако про войну они не поют, эти отморозки, а вот про Мурку дорогую…
