Но не всё было гладко. Болотей и его слуги затихли, но не оставляли попыток навредить. Незадолго до постройки собора в Шёлдомеже вновь случился большой пожар – выгорело больше половины монастырских и крестьянских строений. Пришлось многое, считавшееся завершенным, начинать сначала. Удивлялись люди, откуда берут матушка Леонида и насельницы силы, чтобы не впасть в уныние. Не знала этого и сама монахиня Леонида, но понимала, что у ее дела твердая незыблемая опора, которую не подточит Болотей, какими бы подлыми и жестокими его происки не оказались.
Будучи человеком малограмотным, матушка не жалела трудов своих на то, чтобы при монастыре открылась школа для крестьянских детей. И в этом ей тоже сопутствовал успех. Село теперь не только являлось центром православной веры, но стало центром просвещения. С каждым годом число учеников росло, увеличиваясь параллельно крепнущий славе школы. Увеличивалось и число насельниц, крепло хозяйство монастырской общины, появилась своя иконописная мастерская.
Настоятельница нередко говорила, что мечтает о том, чтобы у их монастыря появились подворья. Прежде всего необходимо было иметь подворье в столице, в Санкт-Петербурге. Это стало бы подтверждением того, что слава Шестоковской Божией Матери, распространилась на всю империю Российскую. Кроме того, подворье в столице принесло бы дополнительный доход монастырю. Второе подворье, по разумению матушки, необходимо иметь в ближайшем городе – Красном Холме. Осуществив сие, можно будет сказать, что православная вера окончательно пересилила Болотея, и всё Верхнеситье освободилось от языческих пережитков, а значит, и межа утрачивает свое пограничное значение.
Многое задумывали настоятельница и монастырские насельницы, число которых непременно росло и неуклонно приближалось к двумстам человекам. Одни из насельниц принимали монашеский постриг, другие довольствовались уединением, третьи находили в монастыре утешение своему почтенному возрасту.
Новый, XX век Шёлдомеж и монастырь встречали большими надеждами на укрепление и поступательное развитие. Где-то в дальних далях прогремела гроза бесславной войны с Японией и последовавшие вслед раскаты революционных событий. Матушка Леонида свыклась с возложенными на нее обязанностями игумении. Постоянные труды и заботы не только отнимали душевные силы, но и негативно сказывались на здоровье. «Приходит время думать о преемнице», – говорила себе Леонида.
Размышляя о дальнейшей судьбе обители, она стала внимательнее присматриваться к монахиням и насельницам, с некоторыми подолгу общалась. Более других она выделяла для себя двух молодых девушек Марфу и Серафиму, пришедших в обитель из деревни, расположенной рядом с торговым Лавровом. Для руководства монастырём они не скоро будут готовы, но для выполнения ответственного поручения годятся уже сейчас, думала игуменья. Пришла как-то вечером в дом, где жили насельницы, как будто бы поинтересоваться бытом, спросила:
– Вы, милые, вроде родом из торгового села Лаврово будете?
– Нет, матушка, мы в деревне в двух верстах от села жительствовали.
– Две версты – ничто. Значит, хорошо знакомы с особенностями села и людей тамошних знаете? – продолжала Леонида.
– Да, матушка, конечно, знаем!– отвечали подруги, стараясь понять, к чему наставница завела этот разговор. Догадывались, что интерес Леониды возник неспроста.
– Вы, верно, слышали историю моего несчастного замужества? – Леонида глубоко вздохнула.
– Что-то сестры рассказывали, – неуверенно кивнули головами подруги.
– Потеряла я милого дружка. Съездил в Лаврово, погостил, занемог и дух испустил, – невесело закончила игумения. – Но я к вам не с этим пришла. Хочу поручить вам важное дело. Да не бойтесь. Отчего так напряглись?
Поручение было несложным, но при этом требовало посвятить ему всю свою жизнь. После того разговора Марфа и Серафима много раз общались с матушкой. Даже когда та слегла по немощи своей, они приходили к ней и снова и снова долго беседовали. Когда Леонида умерла, девицы незаметно для сестёр покинули обитель. После смерти игуменьи для монастыря настали трудные времена. Обитель словно потеряла опору, на которой держалась. Это всё умножалось тем, что вся страна летела в тартарары.
Новая власть не жаловала ни православную, ни какую другую веру, считая их опиумом для народа. Словно грибы после дождя повсюду повылазили люди без чести и совести. Одни назвались комиссарами, другие никак не называли себя, просто пользовались ситуацией в своих интересах, третьи непонятно по какой причине старательно вымарывали всё, что так или иначе напоминало прежнюю жизнь, какой бы она для них ни была. Словно на деле стремились реализовать слова песни: «Весь мир былого мы разрушим до основанья!». И рушили всё, что недавно своим же трудом создавали.