Лера удивленно открыла рот, выдохнула, покачнулась — но Борис не дожидался, он бросился на дорогу — перебежать проспект, сесть в машину, завести мотор… хорошо, что он припарковался на другой стороне, пока внедорожник развернется, он уже затеряется в переулках…
Борис сделал всего два шага, как вдруг перед ним промелькнуло что-то большое, черное — черная птица с длинным крючковатым клювом? Да откуда здесь, посреди города, такая птица?
Черное крыло закрыло его лицо, Борис на мгновение ослеп, и тут раздался резкий скрип тормозов, звон бьющегося стекла, треск, грохот и изощренная ругань.
Больше он ничего не слышал.
Жарко в горнице. Печь изразцовая жарко натоплена.
На лавке возле печи сидит молодая красивая женщина — царская невестка, Ивана-царевича жена.
Беременна женщина царевым внуком, на пятом уже месяце.
Тяжко ей носить будущего государя, томно. Видно, тяжелая в нем кровь, кровь Рюрика.
Жарко в горнице, душно — и потому сидит царская невестка в одной рубахе.
Непорядок это, зазорно. Знатной женщине положено не меньше трех рубах зараз надевать, одну на другую — но жарко ей, томно, сидит, кружевным веером обмахивается, а все равно капли пота на лбу блестят, ровно жемчужины.
Вдруг дверь в горницу распахнулась, вошел старик свекор, государь Иван Васильевич.
Охнула Олена. Быть беде!
Грозен государь, не в духе. Хоть и жарко — на нем, как всегда, длинный суконный кафтан, серебром расшитый, кушаком золоченым подпоясанный, сафьянные сапоги на красных каблуках, в руке — посох, железом обитый. Лицо желтое, как пергамент, глаза змеиные смотрят зло, подозрительно.
Увидел невестку — простоволосую, в одной рубахе — разъярился, разгневался:
— Ты как в моем дому ходишь, паскуда? Ты как смеешь при государе распоясываться? Ты кто — царева сноха или дворовая девка? Ох, дурное семя шереметевское!
— Прости, государь батюшка… — вскочила Олена, отшатнулась, с лица побледнела. Знает, как ее свекор в гневе страшен.
А он вперед шагнул, замешкался, на перстень свой взглянул — и словно напитался от перстня яростью:
— Простить? Бог тебя, может, и простит, а я не могу! Вижу, как ты на меня глядишь, паскуда! Думаешь, скоро я помру и будет твоя воля? Так вот, не видать тебе этого!
Поднял свой посох и с размаху опустил на невестку.
Охнула Олена, упала, к печке откатилась, закрывает руками живот, в котором дитя шевелится.
— Пощадите, батюшка! — кричит. — Смилуйтесь! Я ведь внука вашего ношу, кровь вашу родную!
А царь и слушать не хочет — бьет невестку посохом, да все норовит по животу попасть, по самому больному месту.
Кричит Олена, а уже и сил на крик не остается.
Тут другая дверь распахнулась, и вбежал в горницу муж, Ваня, Иван-царевич.
Увидел, что творится — бросился вперед, заслонил жену от отцова гнева, вскрикнул:
— Отец, остановись! Что ты делаешь?
Глянул отец на сына.
Увидел его чужими, завистливыми глазами.
