Паломник сжал его руку, чтобы тот замолчал. Когда они с Флойбеком спустили волну с Арсенала, мореход в изнеможении привалился к спинке стула.
– Я его чувствую, – произнес Гессен. –
Арвельд непроизвольно коснулся шеи. В памяти всплыл сон, где лежал в горах мертвый город, весь пронизанный таким же безжизненным, отравленным воздухом.
– Он же бесплотный, – сказал Сгарди. – Он живет только в наших головах. Его же нет!
– Здесь столько Асфеллотов, – утомленно говорил Гессен, словно бредил. – И каждый несет его в себе. Я ни разу не ощущал его так… так близко, словно живого человека. Он почти перешагнул через себя. Он уже почти живой.
Щеки коснулось сухое дуновение – то ли догорела последняя свеча, пахнув жженным, то ли снова накатило видение из ночного кошмара. Сгарди посмотрел на Паломника – тот вытащил что-то из своего мешочка и теперь сидел, крутя это пальцами и мрачно глядя перед собой.
Арвельд глазам своим не поверил.
В руках Паломника был серый кружок с мелкую монетку. Тот самый. Ненавистный. Только вчера Паломник стащил его у Гессена с шеи, и зачем-то не выбросил. Не избавился от него, как следовало бы. Взял с собой.
Сгарди еще не знал, что он задумал, но понимал, что этот путь – крайний. И свернуть с него будет некуда. Арвельд потянулся рукой к Паломнику, но тот отстранил его покалеченной ладонью, на которой горел перстень. Взял в левую руку серый холодный кругляш, сжал его и закрыл глаза.
Арвельд не видел, но чувствовал, как начала загораться темная змейка. Пробегали по ней ярко-зеленые сполохи, и трепетала изумрудная чешуя.
Незаметно на Паломника сошла дремота. Мысли замедлились, а потом и вовсе растаяли. Келья наполнилась белесым туманом, в котором исчезли стены. Но шум моря не смолкал, только становился тише… глубже…
Древний город лежал у древнего моря. Тысячелетний прибой накатывал на бездыханные берега.
Паломник шел по мертвым улицам, чувствуя, как сквозняки задевают его по лицу, и слышал шепот воспоминаний. Они вздыхали и стенали, то тише, то дальше. Город раскрывался своими громадными арками, пустыми башнями, разбитыми статуями, оплетенными высохшим плющом.
Улица из черного плитняка привела на площадь, лежавшую перед морем. Площадь окаймляли чугунные шары с цепями, а посреди был фонтан – трехногое существо держало кувшин, из которого когда-то текла вода. В треснувших плитах торчали колючие стебли.
На площади Паломник встал, вглядываясь в мутное море, из которого поднимались черные шпили затопленных башен. Где-то далеко, у скалы, отрогом горы вставшей на западе города, клубился дымный закат. Вечный закат вечного города.
На призрачном море нарождался шторм невиданной силы. Бродили, закручиваясь в башнях, буруны, с шорохом рассыпая пену. Далекий горизонт, полускрытый туманом, чертили синие зарницы.
– Где-то здесь, – тихо сказал Паломник. Он огляделся, и в нескольких шагах от себя увидел Амальфею.
Демон стоял на краю площади, за которой отвесно падал обрыв, и тянул руки к морю. Подчиняясь его движениям, вздымались и опадали волны, от которых дрожало все вокруг.
Паломник подошел к нему, схватил за серый плащ и, что было силы, отшвырнул от края.
Амальфея перекатился и, лежа на боку, смотрел на незваного гостя. Серый плащ его разметался по серым плитам так, словно под ним была пустота.
– Явился, – безо всякого выражения сказал демон.
– Как видишь.
– Я тебя сюда не звал.
– Как и я тебя – к себе, – Паломник подошел ближе. – Убирайся. Все равно тебе там жизни не будет.
Демон приподнялся, разглядывая Паломника горящими зелеными глазами.
– Пока ты жив – не будет, – согласился он. Слова, будто камни, дробно раскатывались по разбитым плитам. – Где ты прятался десять лет?
– Не твое дело.
– А, за Окоемом прятался… То-то я тебя не видал…
Амальфея пополз обратно к краю площади, где перекатывались призрачные волны. Море, чуть успокоившись, снова взметнуло хмарь. Паломник заступил демону дорогу. Мутная бездна глубоко дышала, как спящий исполин, и в ее глубине закручивался чудовищный смерч.
Фиу Лэм стоял на галерее крепостной стены рядом с настоятелем. Отсюда видно было, как суетились на монастырском дворе, запирая ворота, тащили лестницы и жгли костры, кипятили чаны с водой. А еще дальше, холмистым трактом со стороны моря шли к монастырю вереницы людей.
– Сколько их? – спросил Златоуст.
– Если со всех кораблей, должно быть около восьмисот, – ответил чародей. – Братии в обители сколько?
– Чуть меньше сотни.
Лэм поджал губы. Накликали они беду на свою и чужую головы… Горячо будет. Златоуст, впрочем, понимал все не хуже его. Золотистый шатер, поднятый Советниками, неумолимо опадал. Фиу кожей ощущал, как колеблются и пробегают в небе над монастырем сполохи, тают зачарованные нити. Чародей пытался вплести в эту тонкую ткань свои силы, но только даром утомился и после третьего раза оставил попытки – спаянная защита, поставленная кругом правителей, отторгала чужое.
Краем глаза Лэм увидел в небе что-то, зашел за арку и вгляделся в облака.
– Вы видите? – спросил он. – Там, за горой…
– Да, темнеет. Будто гроза идет.