Лэм бросил на стол серый кругляшок, добрел до окна и растворил настежь.
В душные покои ворвалась лунная ночная свежесть. Пахнуло соленым запахом моря, терпко-смолистым – кедровой хвои, и еще чем-то неуловимым. Будто кисловатым. Лимонная цедра… В мокром парке визгливо закричал павлин.
Дождь кончился, только где-то в предместьях еще рокотало – глухо, еле слышно. Гроза уходила на север, за Лафийский хребет. На темном небе, среди облачков, легких, как пух, сиял юный месяц. Из окна виднелся край гавани, мерцавшей огнями. Лэм прислушался и различил где-то робкий звук флейты, которому отвечали переборы струн. Под старинную мелодию вздыхал старый парк. Кедры шелестели, бормоча, что давно уж не видали такого бесчинства, которое разразилось нынче над их головами. «Разве бывало подобное в прежние добрые времена?» – шептали они, как все старики.
– Да уж, времена настали, – тихо сказал чародей. – Одна буря кончилась – другая начинается… – Фиу Лэм прислонился к раме окна и задремал.
Лафия отходила от грозы. Как в лесу после бури выползает на свет божий мелкий лесной народ, радуясь свежести и затишью – улитки, жуки, комары, так и на приморские улочки выбрался разношерстный люд, по преимуществу тоже мелкий. За углом горланил песню очнувшийся пьяница, шатались подгулявшие моряки, воровато сновали в коленчатых переулках темные тени, под замшелыми мостами горели костры – бедняки вроде Мирчи затевали поздний ужин.
Между Старыми верфями и рынком залегало одно из древнейших мест Лафии, прозванное «пьяной вершей» – густо переплетенный лабиринт кабаков, харчевен и съестных лавок самого низкого пошиба, в который честному народу даже при свете дня соваться не стоило. «Вершей» назвали местечко оттого, что забрести туда было куда как легко, а вот выбраться – поди-ка ты! Из милосердия улочки «верши» были устроены так, чтобы любой пьянчужка по пути из кабака домой мог держаться руками за обе стены. Кабацким завсегдатаям улицы были по нраву, зато трезвому-то каково по таким ходить… На то у содержателей харчевен и кабаков ответ всегда готов: свой пройдет, а чужому незачем. Вот и весь сказ.
Рельт поскользнулся, чуть не упав, но Леронт ухватил его за локоть.
– Осторожнее, руку вывернете, – зашипел Остролист. – Впрочем, спасибо. Так что, Наутек, дорогу-то помнишь?
Они кружили по каменным коридорам в ночной темноте уже битый час, сворачивая, как казалось, наугад, то в одно темное колено, то в другое. Пару раз Наутек тыкался в тупики, бормотал извинения и шел назад, кивая на просьбы Рельта собраться с мыслями.
– Да какая уж тут дорога, – ответил Мирча. – Сам будто не видишь? Погодите, осмотрюсь, – Наутек приостановился, водя глазами по сторонам. Что уж он там выглядывал, Леронту было решительно непонятно – узкая до невозможности улочка вела прямо, кое-где зияя темными дырами поворотов в другие проулки, которые все до единого казались одинаковыми. – А, понял. Вон фонарь торчит, от него через пару шагов свернуть налево. Да!
Однако через пару шагов свернуть налево не удалось: там тянулась все та же глухая стена. Зато виднелся поворот направо.
– Не перепутали? – спросил граф.
– Кажись, нет. – Наутек поскреб затылок, точно подгоняя мысли.
– Вернемся-ка назад, – велел Рельт. – Осмотришься получше.
Когда троица вернулась на прежнее место, оказалось, что за фонарь Мирча принял столб водосточной трубы, оторванный от дома и прислоненный к стене.
– Гляди-ка ты, – удивился Наутек. – Этой штуковины я точно не помню.
– Ясно, – буркнул Остролист. – Давай-ка, следопыт, веди нас к началу, оттуда пойдем заново. Да внимательней по сторонам гляди. – Он, не дожидаясь ответа, двинулся вперед, но, не слыша за собой шагов, оглянулся. Мирча стоял посреди улочки, точнее, заняв собой все ее пространство. На лице его была написана глубокая мысль. – Что? – спросил Рельт, почуяв недоброе.
Леронт, догадавшись, прыснул в кулак.
– Да я и рад бы к самому, так сказать, истоку… – смущенно вымолвил Наутек. – Только… Мне бы самому кто показал…
– Ах, ты… – начал Рельт и, не выдержав, расхохотался в голос. – Гляньте-ка на него! И впрямь лоцман! – он согнулся втрое. – Завел нас прямиком нечистому в кишки! Славная прогулка вышла, а, господин люмиец!
Когда они насмеялись вдоволь, граф вздохнул и уставился наверх. По обе стороны тянулись две стены, белые в свете месяца. С одного конца торчал поворот невесть куда, с другой – тупик. Над головой сияло звездами умытое, свежее ночное небо, а под ногами бугрился выщербленный, усыпанный мусором булыжник. Из углов несло помоями.
– Сударь Наутек, – граф повернулся к Мирче. – Когда вы говорили про мальчика, упомянули, что откуда-то торчал шпиль церкви. Мне не показалось?
– Да это и не церковь вовсе, – ответил польщенный «сударем» Наутек. – Часовенка. Трех Святителей на взгорке. А шпиль – да, виден. Плохо, правда.
– Сверху его можно заметить? Попробуйте, ночь видная!
– Попробовать-то можно, только как?
– Мы подсадим, – Леронт указал на верх стены. – Оглядитесь по сторонам, может, увидите.