Там, где течение усиливалось, стиснутое узкими берегами, Синий пояс вертел колесо водяной мельницы. Лопасти шумели, сверкая радужными брызгами на заходящем солнце. На крыльце домика сидела девчушка в цветастом платьице, обхватив руками коленки, смотрела на бурливую воду и что-то напевала. Когда путники приблизились, она подняла глаза, с любопытством глянула на Сгарди, и взгляд ее остановился на Паломнике.
«Сейчас поднимет визг, вся округа сбежится», – подумал Арвельд. Но девочка, вспыхнув, вскочила на ноги и убежала в дом. Чуть погодя в дверях показался хозяин – дородный мельник со всклоченными волосами. Он встал, вытирая руки о фартук, и приветливо кивнул Паломнику.
– Мир путникам, – прогудел он.
– Мир дому, – ответил Паломник.
– Куда путь держишь, старина?
– Да все туда же, на Салагур. Вон, послушника веду, – он кивнул на Арвельда. – Просил дорогу показать.
Мельник оглядел крепкого паренька, совсем на монаха не похожего, но лишних вопросов задавать не стал – понял, видно, что не к чему.
– Оставайтесь на ночлег, все равно следующую ночь в лесу коротать.
– Благодарствую, Йохар, – кивнул Паломник. – Который раз выручаешь.
– Пустое. Я тебе всегда рад, сам знаешь…
Паломник отужинал и вышел на крыльцо поглядеть на вечерний лес. Сгарди остался в доме. Они долго сидели с мельником за столом, беседовали, и скоро разговор сам собой повернулся на Паломника.
– Кто таков будет, и откуда взялся, не ведаю. Жил, как птица небесная, чем бог пошлет. Болтают, на той стороне бывал, – Йохар кивнул в сторону реки. – И даже подолгу там живал, как свой. Я, признаться, думаю, оттуда он и родом, больно уж с нашим братом, лицом несхож. С людьми, то есть, – мельник неловко кашлянул. – Ко мне батраком нанимался, когда работы невпроворот бывало. Работник справный, лишнего ни разу не взял, молчалив – золото прямо. Дочка моя крепко к нему привязалась. Прямо чудное дело! Смотрит порой на него и глаз не сводит. Я, говорит, отец, оторваться от него не могу – славный! Ей-богу, так и говорила! – Йохар развел руками: – Чудное дело, да… Она, видите ли, сударь, у меня с детства падучей страдала, оттого вроде как блажная. А когда Паломник стал в дом являться, припадки сперва реже стали, а потом и вовсе пропали. Говорил он вроде, что на Салагуре его лекари тамошние кой-чему обучили. Только все равно странно! – мельник набил трубку и закурил.
…Ночевали на сеновале. Арвельд начал уже дремать, когда расслышал сквозь сон голоса. Он, вздрогнув, открыл глаза: у входа сидел, завернувшись в свои лохмотья, Паломник, а рядом с ним сидела мельникова дочка.
– Поздно, пичужка, – говорил Паломник. – Шла бы себе спать. Чего полуночничаешь?
– Скучно. На Салагур идешь?
– Туда. Чего тебе из монастыря принести? Мед в сотах будешь есть?
– Не надо мне ничего. Сам приходи.
– Таких подарков – на грош пучок в базарный день…
– Зря ты так. А гляди, ночь какая видная. Звездами так и сыпет, будто горохом. Чудо!
– Там, откуда я родом, говорят, что это у Первого рыболова карман порвался и мелочь просыпалась.
– Вот бессовестный!
– А кто хоть одну монетку такую подберет, – развеселился Паломник, – у того ввек деньгам переводу не будет. Я найду – тебе отдам. Ты с таким приданым, пичужка, выйдешь замуж за любого принца!
Девочка взяла Паломника за руку и что-то тихо ему сказала.
– Перестань, – изменившимся голосом сказал он.
– А что, неправда?
– Завела разговор на ночь глядя… Иди спать, пичужка.
Сквозь дрему до Арвельда еще долго долетали обрывки беседы, звенящий голосок девочки и скрипучий – Паломника. Потом мальчик крепко уснул.
В лесной чащобе, в двух шагах, вдруг захохотало, заухало, да так мерзко, что Сен-Леви с отвращением передернул плечами. Поганый хохот перекатился в ветвях над головой и стих.
– Ночной пересмешник, – раздался хриплый голос Ламора. – Пустая тварь…
Ламор Кривой перелетал с ветки на ветку, ведя по ночному лесу троих – Сен-Леви и двоих Асфеллотов с его корабля. Вскоре деревья расступились перед ними, открыв ту самую поляну, где пережидали ливень Арвельд с Паломником. На залитой месяцем проплешине давешний покосившийся дом смотрелся глухим столетним стариком, не с добра усевшимся посреди леса.
– Мерзкое место, – тихо молвил Сен-Леви, морщась и оглядывая поляну.
– Так это… – каркнул, словно кашлянул, ворон. – Окоем-то близенько.
За спиной пирата перекатился тревожный шепоток. Сен-Леви сверкнул в темноте зелеными глазами.
– Ок-коем? – прошипел он. – Ты куда нас привел, гаденыш?
Ворон перескочил на пень.
– Как куда привел? По бирючьему следу веду, как обещался. А угрюмец с мальчишкой мимо этого самого места шли, уж я-то его повадки знаю! Поди, от дождя прятались нынче днем. Ежели так, то завтра нагоним.
– Другой путь есть? – мрачно спросил Сен-Леви, глядя в ночь. Близость границ Окоема и Синий пояс, звеневший где-то вблизи, нагоняли на него и двух других Асфеллотов тревогу.
Злорадство скрыть Ламору удалось плохо. Ба, чума Светломорья, однако и на вас управа есть! А вот я вас в Синем поясе искупаю! И ворон хихикнул, не слишком громко, впрочем. Хотя нет… Нет, близок локоток, да не укусишь.