Снова пошла гнилая, туманная топь. Время будто замедлялось, наконец Сгарди стало казаться, что здесь, на болотах, оно вовсе исчезло. И когда кочки под ногами стали попадаться чаще, он даже глазам не поверил. Земля становилась тверже, туман мало-помалу рассеивался.
На гать Паломник по-прежнему не сворачивал, хотя трясина заканчивалась. И вскоре Сгарди понял, почему.
У самого края мостков, между двумя взгорками воткнулась уродливая избенка из почерневших бревен, с покосившейся крышей. Изба сильно осела, одним концом сползла в воду. Убого и ветхо было жилище, однако при виде его не жалость брала: изба смотрела злобным сморщенным колдуном, который уже давно сам толком не жил и другим житья не давал.
На крыльце навалена была груда тряпья, грязного, потерявшего всякий цвет. Поверх тряпья торчало гнездо, свитое из нечистой соломы. Арвельд пригляделся: из гнезда смотрели два круглых выпуклых глаза. Белесоватые бельма безо всякого выражения следили за двумя чужаками, пробиравшимися по болоту. Потом Сгарди различил в гнезде бороду и сбившиеся волосы. Из-под тряпья торчали морщинистые руки с длиннющими желтыми ногтями. Существо неподвижно сидело на крыльце убогого жилища, все смотрело и смотрело на них своими белыми глазами. И могло сидеть так целую вечность.
Паломник мельком глянул на белоглазого сидельца, тут же отвел взгляд и продолжал шагать вперед. Шли они быстрее и увереннее – болото кончалось. Туманные волны расходились, таяли, кругом торчали моховые кочки.
Когда миновали гать, Арвельд не выдержал и обернулся. Существо все так же сидело, не моргая и не шевелясь, и глядело им вслед.
Издалека донеслась звонкая лягушачья песня, и снова вернулись в мир все звуки. Ветер шевельнулся в еловых лапах – темно-зеленых, бархатных. Сонно забормотала река в зарослях осоки. Когда унылая топь исчезла из виду, Паломник остановился, глубоко вздохнул и отвесил лесу глубокий поклон.
– Выбрались, – только и сказал он.
Болотистая низина с ельником осталась позади, и вокруг снова встали стройные корабельные сосны. Синий пояс неторопливо тек в крутых обсыпчатых берегах, из которых выпирали мохнатые корни. Под одной пещеркой из корней устроили привал.
– Благодать! – Паломник расчистил стойбище от веток, пока Арвельд отмывался в реке от болотной грязи. – Был бы я монах-пещерник, тут бы и обосновался…
Сгарди глянул через плечо.
– Да ты совсем не измазался! – удивленно заметил он.
– А мне это незачем, – усмехнулся тот. – Тебя-то разве тому не учили?
– Чему? – спросил Арвельд, оттирая рукава.
– По грязи лазить так, чтобы следов не оставалось. Ни на грязи, ни на себе. Это ж часть воинского ремесла. – Паломник раскрыл суму, выкладывая снедь. – Как нынче дела обстоят, не знаю, а раньше так бывало: если поросенком выйдешь, высекут, потом каждый божий день в тех местах лазить заставят, хоть до самой смерти, покуда легче ветра ступать не научишься. Про то, что одежду сам стирать будешь, я и не говорю.
Арвельд с любопытством обернулся.
– Ты-то откуда знаешь?
Паломник буркнул что-то и снова уткнулся в суму. Сгарди сел рядом.
– А что за диво сидело там, у избы?
– Хозяин болот, – ответил Паломник, с хрустом откусив луковицу. – Под таким именем его знают в окрестностях. Лет ему не одна сотня.
– Как он глядел тогда, – Арвельд поежился. – Будто выжидал!
– Именно выжидал, – кивнул Паломник. – Он за межой смотрит, и вся жизнь его – сидеть и караулить странников, вроде вот нас с тобой, которых угораздило в Дряхлую гать сунуться. Первым не нападет – закона такого нет. А попробуй-ка только зазеваться да в трясину соскользнуть! Не выпустит.
– А город? – спросил Сгарди.
– Ага, таки не удержался и глянул, – Паломник раскрошил хлеб и бросил воробьям, с чириканьем прыгавшим под ногами. – Скарна. Кажется, так его зовут. Красивый был городок, долгие века стоял на Синем поясе… Прокляли его, за что – уж и не знаю. Река разлилась и затопила его со всеми домами, церквями и народом, да только сама захлебнулась: неспроста болотина такая легла! Сам Окоем здесь размыло, теперь, поди, навеки. Слышал я от них, – Паломник мотнул головой на ту сторону Синего пояса, – будто Первый рыболов и владыка той стороны хотели эти земли разделить. Только никто не польстился на такое богатство. Шутка ли – проклятый город… Вечного покоя Скарна тоже не захотела, жители ее приладились и под водой жить. Одно плохо – живут уж тысячу лет, время их останавливается, густеет. А когда падает в болото новая душа, город оживает… Оттого и придумали вещи в топь кидать, вроде как обманывать, чтобы не так к себе тянули. Тот обоз – последний раз, когда люди туда попадали. Видно, хорошо гать их запомнила! Вечно бога молить буду, что выбрались…
– Твоя правда, – Сгарди задумался. – Долго еще до города, Паломник?
– Завтра к вечеру выйдем на Салагур, – ответил тот. – Если ничего не случится. Эх, оказаться бы там прямо сейчас! – Паломник вытащил суму и отряхнул плащ. – Отдохнул? Давай-ка вперед!