Через три недели после этого разговора Расин уже был в Лафии.
Апрельский дождь пролился над городом до последней капли, и снова отразилась в морях безоблачная высь. Солнце клонилось к закату. Когда угасающее светило коснулось башен Лафардской арки, Расин шевельнулся, отпустил мокрые перила и двинулся дальше. Славный вечерок выдался, безмятежный, как вода залива в штиль.
Лестница с чугунными перилами начиналась у подножия Андорских высот и вела к воротам королевского парка. Между лестничными маршами в двадцать ступеней открывались смотровые площадки, обращенные в разные концы города.
Россыпью золотых огней лежала гавань. Вдоль нее берег облепили домишки Старых верфей с веселой и неунывающей беднотой, где все – Расин это знал – было настоящим: и горе, и радости, и городские легенды. С другой стороны растеклось море зелени, темное в сумерках, в котором посверкивают шпили Асфеллотских особняков. Золотые спицы ловят закатные блики, словно перемигиваясь. Вон гомонит, суетится в своих извилистых улочках Лафия торговая, ремесленная, оканчивая полный забот день…
Расин встал на верхней площадке и обвел взглядом город, чувствуя, как защипало в горле.
– Вот я и вернулся, – тихо сказал он. – А ты все такая же, как была…
Пальцы коснулись витого узора на перилах. Князь не глянул на него, без того знал, что это было. Лестницу строили давно, до смены династий, и остался кое-где герб старого правящего рода – скрещенные ветви лимонного дерева, в которых извивался серебряный змей.
Асфеллоты.
Уже триста лет не правят они на Востоке, их свергли за жестокость и мятежи против Лакоса, но изжить память о них вряд ли удастся. На всем здесь стоит их тяжелая печать, даже само слово «Лафия» – Асфеллотское. «Лимонный сад»…
Холодное скользкое серебро на ощупь казалось змеиной чешуей. Расин брезгливо убрал руки с перил, и тут же в спину уперся пристальный взгляд. Взгляд не враждебный, но князь по привычке обернулся так быстро, что любой на месте Леккада Селезня отпрянул бы. А глава королевской стражи и не моргнул: стреляная был птица. Абы кто правой рукой Алариха двадцать лет не продержится. При виде его отлегло от сердца: старый лафиец почти не изменился. Только серебра в бороде прибыло.
Селезень стоял перед князем на коротких кривых ногах, такой же, как и восемь лет назад, бодрый, кряжистый, заросший сиво-седым волосом. Стоял, засунув большие пальцы под ремень, и смотрел на князя снизу вверх. Смотрел долго, удивленно, а под конец одобрительно кивнул.
– Приветствую, Расин, – хрипловатым голосом выговорил он. – Вот и привелось свидеться, хвала Рыболову. Как вас нынче величать, не знаю даже, – он кашлянул, скрывая смущение.
– Величают «его светлостью», а тебе можно, как раньше, – в тон ему ответил князь. – Король Аларих извещен о моем приезде?
– Он ждет в Арсенале. Вы, небось, забыли уже, где это?
– Башня-семерик неподалеку от Фонтана. Помню. Нет, провожать не надо.
– Погодите малость, – Леккад остановил князя. Взял Расина за пуговицу, потянув на себя, как делал всегда, желая, чтобы его выслушали внимательно. Дремучие брови сошлись над переносицей. – Уважьте просьбу. Дядя ваш нехорош…
– Я наслышан, – коротко ответил Расин.
– Это видеть надо. Он, видите ли… гм… некрасиво выходит…
– Говори уже как есть.
– Отношения все выясняет с привидением Серена, царствие ему небесное. Сам не раз слышал. Сначала-то король признавал, что с ним вроде не все гладко, к лекарям обращался. Теперь бросил это дело. А вы потише, Расин, старое не вспоминайте, спрашивайте поменьше…
– …уйдите побыстрее, да и вообще, сели бы на корабль и отправились бы назад, – раздражаясь, закончил князь. – Прости, Леккад, я устал с дороги. Благодарю за совет, – Расин отнял пуговицу и направился в парк.
Селезень долго смотрел ему вслед, пока Расин не скрылся за деревьями.
…Хвойный запах кедров мешался со старыми воспоминаниями и кружил голову, как «Люмийский исток» доброй выдержки – мягко, звеняще. Расин шел самой глушью, не торопясь, растягивая радость встречи.
В глубине парка куковала кукушка. Нежный и тоскливый голос далеко разносился вокруг. Дробно застучал дятел.
Повеяло прохладой. Расин знал, что сейчас деревья разойдутся, и покажется Фонтан, заросший листьями белокрыльника. Когда-то стояла здесь часовня, где был погребен король из прежней династии. Вроде грозой его убило… Часовню давным-давно разобрали за ветхостью, а Фонтан оставили. Он доживал свой век безо всякого пригляда – нынешние обитатели Ла-Монеды его не жаловали. В пожелтевшей чаше скапливалась вода – всегда холодная, как лед. А на поверхности появлялись иногда лепестки желтых роз. Расин еще ребенком знал об этой странности. Откуда они брались, было загадкой: желтые розы в королевском парке не разводили.
