- Ну дык я государю сказал ужо, чтоб не беспокоился, место казённое сморчок сей занимать не будет, ужо об том я позабочусь.
- Что?!
Понимаете, с Крынкина станется одним ударом кулака вышибить дух как из Митрофана, так и из его тщедушного сына. Более того, я не сомневался, что эта мысль уже давно свербит у боярина в голове. К тому же Бодров, который мог бы его остановить, удачно пропал.
- Что вы с ними сделали? – тихо поинтересовался я, надеясь, что он проникнется моим угрожающим тоном. Боярин лениво отмахнулся.
- Мордами об забор повозил, делов-то. Да донос, что дьяк на меня государю настрочил, сожрать заставил. А ныне они на пару мне конюшню красят, да сторож с кнутом за ними бдит пристрастно. Ты, участковый, зелен ещё, преступников учить не умеешь. А как закончат — дык и о каторге похлопотать не грех будет…
- Да вы бредите!
Я никак не мог понять эту логику. Меня безмерно огорчал тот факт, что исполнение законов здесь сильно зависит от социального статуса преступника. Вот Бодровы, опять же, - сколько крови на их руках за столько-то лет. И пожалуйста, по-прежнему рядом с государем. А за раскрашенный забор — на каторгу? И ведь никто не удивляется, всем такое положение дел кажется вполне естественным.
Кажется, даже от Яги я на этот раз поддержки не дождусь. Бабка откровенно радовалась изобретательности боярина.
- Ну вот и ладненько, значится, Груздевы при деле будут. Ты уж, Евстафий Петрович, ещё какой работы им найди, чтоб ерундой не прохлаждались. Токмо в казначействе предупреди, мол, Филька хвор и на работу не явится пару дней.
- Ужо, - кивнул боярин и принял из бабкиных рук стопку водки. – Дык они потом к моим воротам всей толпой припёрлись поглазеть.
Я не испытывал ни капли симпатии к Филимону Митрофановичу и его давно почившему батюшке. Но всё же наказание должно соответствовать преступлению. С другой стороны… а, ну их к лешему, у меня других забот хватает. К тому же небольшая трудотерапия Груздевым не повредит, у них слишком много нерастраченной энергии.
Проводив гостей, мы с Ягой устало переглянулись.
- Может, в баньку, сокол ясный? Дык я Митеньке скажу — он мигом.
- Спасибо, бабуль, - не стал отказываться я. Бабка вышла в сени — отдавать распоряжения нашему младшему сотруднику, а уже через пару минут я увидел, как он дунул через двор к угольному ларю. Мне действительно не помешает взбодриться ядрёным паром. Знаете, что самое паршивое в этом деле? Бесконечная моральная усталость. Я был просто раздавлен происходящим. Покойники, пропадающие бояре, теперь вот царица… ей-богу, лучше бы я физически так уставал, от этого у Яги хотя бы есть лекарства. Но как бороться с невыразимой тоской, что впервые охватила меня на собачьем кладбище и до сих пор не отпускает? Честное слово, если мы закончим это дело — попрошу у государя отпуск.
Если.
Пока Митька топил баню, у нас с бабкой было некоторое время, чтобы обсудить новости.
- Ульяна, значит… - выслушав меня, вздохнула Яга. – Это плохо.
- Почему? Что в ней такого особенного?
- Да как тебе сказать, Никитушка… - замялась она. – Я, признаться, едва о праведниках беседа пошла, первым делом её вспомнила, а уж опосля — отца Алексия. Она, вишь ты, Господу себя посвятить хотела, едва в монастырь не ушла. Да вот беда, государя нашего полюбила без памяти. Так и мучилась, четырнадцать лет душу рвала. Корона царская ей и вовсе как венец терновый была.
- Тогда почему не ушла?
- Говорю тебе, любила его. Дитя от него хотела, да вот не дал Господь — всё с чужими нянчилась, любили её дети.
- Короче, она под описание подходит, - уныло подытожил я.
- Истинно. Праведна душою была, да вот беда — похоронили её, до тридцати не дожила буквально пару недель.
- Бабуль, но как она может всё это делать, если её и в живых-то давно нет? – задал я, наверно, самый дурацкий вопрос всего дела. Я никак не мог увязать на Ульяне все концы следствия. – Она не могла просто уехать? В смысле, уйти от Гороха и сейчас жить где-то ещё.
- Немыслимо, - сразу отсекла эту версию бабка. – Они друг без друга жизни не видели. Я вот смотрю сейчас на Лидию, Никитушка, и одна мысль меня мучает…
- Да?
- Ведь ежели вернётся с того света Ульяна — дык позабудет государь жену молодую. Он бы умер за неё, в любое пекло за ней отправился. Так невозможно любить, Никитушка, как он её любил. А как примчался гонец с вестью скорбной, дык тем же вечером государя нашего едва из петли достать успели. Едва грех страшный над собой не содеял. Потом горькую пить начал, так Бодров чуть страну к рукам не прибрал. Мы тут уж все дыхание затаили, ибо ну представь ентого душегуба царём! У них же у всех руки в крови не то что по локоть — по плечи. Сколько они за пятьсот лет людей потравили да порезали…
Я мысленно ужаснулся. Нет, вот меньше всего на свете я хотел видеть чету Бодровых на троне.
Я рисовал в блокноте блок-схему. «Ульяна жива?» - «Да». - «Немыслимо!»
«Нет». - «Подняли, как остальных?»
