постараюсь разделить его с вами. Ваше мнение, вы знаете,
для меня закон! Роберт Олбени никогда не будет мыслить
иначе, чем мыслит Роберт Шотландский.
– Благодарю, благодарю тебя! – сказал король, взяв
брата за руку. – Я знаю, я могу на тебя положиться, любя
моего сына, ты всегда справедлив к бедному, опрометчи-
вому Ротсею, который слишком часто навлекает на себя
осуждение и едва ли заслуживает теплых чувств, какие ты к
нему питаешь.
Олбени преследовал свою цель с таким неуклонным
постоянством, что нашел в себе силу ответить на братское
пожатие королевской руки даже в ту минуту, когда под-
секал под корень робкую надежду старого отца, любящего
и снисходительного.
– Но, увы, – добавил герцог со вздохом, – этот несго-
ворчивый грубиян, рыцарь из Кинфонса, и его крикливая
орава горожан – они не посмотрят на дело нашими главами.
У них достало наглости уверять, что этот человек, най-
денный потом убитым, подвергся перед тем глумлению со
стороны Ротсея и его людей, которые будто бы слонялись
по улицам под масками и во хмелю, останавливали про-
хожих – мужчин и женщин, принуждая их плясать или
опоражнивать огромные кубки вина, и творили всякое
другое озорство, о чем нет нужды рассказывать, и они ут-
верждают, что озорники отправились затем всей ватагой к
сэру Джону Рэморни и чуть не силой ворвались в его дом,
чтобы там закончить кутеж, а это позволяет нам предпо-
ложить, что принц лишь притворно согласился уволить
сэра Джона, прибегнув к такому приему для отвода глаз. А
потому, говорят они, если в ту ночь сэром Джоном Рэморни
или кем-либо из его людей совершено было убийство, то
можно с полным основанием думать, что герцог Ротсей
если и не явился зачинщиком дела, то по меньшей мере
причастен к нему.
– Олбени, это страшно! – простонал король. – Они
объявляют моего мальчика убийцей? Утверждают, что мой
Давид способен запятнать свои руки шотландской кровью
беспричинно, ничем на то не вызванный? Нет, нет, такой
явной клеветы никто не измыслит, она слишком нагла,
слишком неправдоподобна!
– Извините, государь мой, – ответил герцог Олбени, –
люди говорят, что столкновение на Кэрфью-стрит и все,
что последовало далее, вызвано причиной, которая больше
касается принца, чем сэра Джона, потому что никто не
думает и никогда не поверил бы, что это остроумное
предприятие было затеяно в угоду самому рыцарю Рэ-
морни.
– Ты сведешь меня с ума, Робин! – взмолился король.
– Я нем, – отвечал его брат. – Свое скромное мнение я
посмел высказать лишь по королевскому приказу.
– Я знаю, ты желаешь мне добра, – сказал король. – Но
вместо того, чтобы терзать меня, открывая, какие мне
уготованы неизбежные бедствия, разве с твоей стороны не
добрее было бы, Робин, указать мне способ избежать их?
– Верно, государь, но так как единственный путь к
спасению труден и тернист, нужно, чтобы вы сперва уяс-
нили себе безусловную необходимость вступить на этот
путь, и лишь тогда я осмелюсь указать его вашей милости.
Хирург должен сперва убедить больного, что поврежден-
ный член неизлечим, и лишь затем он дерзнет заговорить
об отсечении, даже если нет другого выхода.
Эти слова возбудили в короле такую сильную тревогу и
негодование, на какую никак не рассчитывал его брат.
– Поврежденный, омертвелый член, милорд Олбени?
Отсечение – единственный выход? Непонятные слова,
милорд… Применяя их к нашему сыну Ротсею, ты должен
их обосновать, или тебе придется горько раскаяться в по-
следствиях!
– Вы толкуете их слишком буквально, мой царственный
господин, – сказал Олбени. – В таких неподобающих вы-
ражениях я говорил отнюдь не о принце, призываю небо в
свидетели: как сын моего горячо любимого брата, он мне
дороже собственного сына. Я говорил в том смысле, что
надо бы отлучить его от безумств и суеты светской жизни,
которые, по словам святых людей, подобны омертвелым
членам и должны быть отсечены и отринуты, потому что
мешают нам следовать путями добра.
– Понимаю… ты хотел бы, чтобы Джон Рэморни, ко-
торого полагают виновным в безрассудствах моего сына,
был удален от двора, – с облегчением сказал монарх, – до
поры, когда эти неприятные пересуды забудутся и наши
подданные научатся смотреть на нашего сына иными гла-
зами – с большим доверием?
– Хорошее предложение, государь мой, но я пошел бы
несколько дальше. Я посоветовал бы удалить на короткое
время от двора также и принца.
– Как, Олбени? Расстаться с сыном, с моим первенцем,
светом очей моих, когда он… при всей своей взбалмош-
ности он так дорог моему сердцу!. Ох, Робин, я не могу, я
не хочу!
– Нет, я только предложил, милорд. Я понимаю, какую
рану такое решение должно нанести родительскому серд-
цу, разве я сам не отец? – И он склонил, голову, как будто
безнадежно сокрушенный.
– Я этого не переживу, Олбени! Ведь и наше на него
влияние, иногда забываемое в наше отсутствие, но неиз-
менно действенное, пока он с нами, должно, по твоему
