возложив проведение боя на графа Эррола, верховного
констебля, к чьим обязанностям такое дело относилось
ближе всего. Герцог Олбени усталым взглядом внима-
тельно наблюдал за всем происходившим. Его племянник
следил за сценой с небрежной рассеянностью, отвечавшей
его нраву.
Когда бойцы вышли на арену, они внешним своим ви-
дом являли разительный контраст. Вся осанка Смита ды-
шала мужеством и бодростью, глаза его, ярко сверкавшие,
казалось лучились уже торжеством победы, на которую он
твердо надеялся. Бонтрон, угрюмый и грубый, заметно
приуныл и стал похож на мерзкую птицу, которую выво-
локли на дневной свет из ее темного гнезда. Бойцы, как
требовал обряд, поочередно поклялись каждый в своей
правоте. Но Генри Гоу произносил слова клятвы с ясной и
мужественной уверенностью, Бонтрон же – с упрямой
решимостью, побудившей герцога Ротсея сказать лорду
верховному констеблю:
– Видел ты когда-нибудь, мой дорогой Эррол, такую
смесь злобы, жестокости и, я сказал бы, страха, как на лице
у этого человека?
– Да, непригляден, – сказал граф, – но крепкий парень,
как я погляжу.
– Поспорю с вами на бочонок вина, любезный лорд, что
он потерпит поражение. Генри Оружейник не уступит ему
в силе, а в ловкости превзойдет. И посмотри, как он смело
держится, наш Гоу! А в том, другом, есть что-то отталки-
вающее. Сведи их поскорее, мой дорогой констебль, по-
тому что мне тошно на него смотреть.
Верховный констебль обратился к вдове, которая си-
дела в кресле на арене, облаченная в глубокий траур, и все
еще не отпускала от себя двух своих детей:
– Женщина, согласна ты принять этого человека, Генри
Смита, своим заступником, чтобы он сразился за тебя в
этом споре?
– Согласна… всей душой, – ответила Магдален Пра-
удфьют. – И да благословят его господь и святой Иоанн и
подадут ему и силу и удачу, потому что он сражается за
сирот, потерявших отца!
– Итак, объявляю это место полем боя! – громко про-
возгласил констебль. – Да не посмеет никто под страхом
смерти прервать их поединок словом, возгласом или
взглядом. Трубы, трубите! Сражайтесь, бойцы!
Трубы запели, и бойцы, сходясь твердым и ровным
шагом с двух разных концов арены, приглядывались друг к
другу, привыкшие оба судить по движению глаз против-
ника, с какой стороны можно ждать удара. Сойдясь дос-
таточно близко, они стали лицом к лицу и поочередно за-
махнулись несколько раз, словно желая проверить, на-
сколько бдителен и проворен противник. Наконец, то ли
наскучив этими маневрами, то ли убоявшись, как бы в та-
ком соревновании его неповоротливая сила не сдала перед
ловкостью Смита, Бонтрон занес свою секиру для прямого
удара сверху и, опуская ее, добавил к тяжести оружия всю
силу своей могучей руки. Однако Смит, отпрянув в сто-
рону, избежал удара, слишком сильного, чтобы можно
было его отразить даже с самой выгодной позиции. Бон-
трон не успел снова стать в оборону, как Генри нанес ему
сбоку такой удар по стальному его колпаку, что убийца
сразу распростерся на земле.
– Сознайся или умри! – сказал победитель, наступив
ногой на тело побежденного и приставив к его горлу ост-
рый конец секиры – тот кинжал или стальной шип, кото-
рым она снабжена с обратного конца.
– Сознаюсь, – сказал негодяй, широко раскрытыми
глазами глядя в небо. – Дай встать.
– Не дам, пока не сдашься, – сказал Гарри Смит.
– Сдаюсь! – буркнул Бонтрон.
И Генри громко провозгласил, что противник его по-
бежден.
Тогда прошли на арену Ротсей с Олбени, верховный
констебль и настоятель доминиканского монастыря и, об-
ратившись к Бонтрону, спросили, признает ли он себя по-
бежденным.
– Признаю, – ответил злодей.
– И виновным в убийстве Оливера Праудфьюта?
– Да… Но я принял его за другого.
– Кого же ты хотел убить? – спросил настоятель. –
Исповедайся, сын мой, и заслужи исповедью прощение на
том свете, ибо на этом тебе не много осталось свершить.
– Я принял убитого, – отвечал поверженный боец, – за
того, чья рука меня сразила, чья стопа сейчас давит мне
грудь.
– Благословение всем святым! – сказал настоятель. –
Ныне каждый, кто сомневался в святом испытании, про-
зрел и понял свое заблуждение. Глядите, преступник попал
в западню, которую приготовил безвинному.
– Я, сдается мне, раньше никогда и не видывал этого
человека, – сказал Смит. – Никогда я не чинил обиды ни
ему, ни его близким. Спросите, если угодно будет вашему
преподобию, с чего он надумал предательски меня убить.
– Вопрос вполне уместный, – сказал настоятель. –
Пролей свет среди тьмы, сын мой, хотя бы вместе с исти-
ной он осветил и твой позор. По какой причине ты хотел
умертвить этого оружейника, который утверждает, что
ничем тебя не обидел?..
– Он учинил обиду тому, кому я служу, – ответил
Бонтрон, – и я пошел на это дело по его приказу.
– По чьему приказу? – спросил настоятель.
Бонтрон молчал с минуту, потом прорычал:
– Он слишком могуществен, не мне его называть.
