– Она великодушна и бескорыстна во всем, – сказал
юный вождь. – Но сами вы, отец, дольше живете на свете,
чем она, и лучше можете судить о том, что дают власть и
богатство тем, кому они выпали на долю. Подумай и скажи
откровенно, какие мысли явились бы у тебя самого, когда
бы ты узрел Кэтрин под тем балдахином, простершей свою
власть на сто гор вокруг и на десять тысяч вассалов, бес-
прекословно повинующихся ей? В уплату за такое возвы-
шение она должна лишь отдать руку человеку, который
любит ее больше всех благ земли.
– То есть тебе, Конахар? – сказал Саймон.
– Да, зови меня Конахаром, мне любезно это имя, по-
тому что под ним знавала меня Кэтрин.
– Откровенно говоря, – ответил Гловер, стараясь при-
дать своим словам безобидный тон, – у меня была бы одна
сокровенная мысль, одно желание: чтобы мне с Кэтрин
благополучно вернуться в наш незнатный дом на Кэр-
фью-стрит, где единственным нашим вассалом была бы
старая Дороти.
– И еще, надеюсь, бедный Конахар? Вы не оставили бы
его изнывать вдали в его одиноком величии?
– Не так я худо отношусь к своим старинным друзьям
кухилам, – возразил Гловер, – чтобы в час нужды отнять у
них молодого храброго вождя, а у их вождя – ту славу,
которую он должен стяжать, возглавив их в уже недалеком
сражении.
Эхин прикусил губу, подавляя чувство раздражения,
перед тем как сказать в ответ:
– Слова, слова… пустые слова, отец Саймон! Не так ты
любишь кухилов, как боишься их. Ты страшишься, что
гнев их будет ужасен, если их вождь женится на дочери
пертского горожанина.
– А если и страшусь я такого исхода, Гектор Мак-Иан,
разве я неправ? К чему приводили неравные браки в доме
Мак-Калланмора и могущественных Мак-Линов? И даже у
самих государей наших островов? Чем кончались они для
самонадеянных искательниц, если не разводом, лишением
наследства, а то и худшей участью? Ты не мог бы обвен-
чаться с моей дочерью пред алтарем, а и мог бы, так разве с
левой руки*. Я же… – Он подавил в себе закипевшее воз-
мущение и заключил: – Я хоть и простой, да честный
пертский горожанин и предпочту увидеть свою дочь за-
конной и неоспоримой супругой ремесленника, равного
мне по состоянию, нежели узаконенной наложницей го-
сударя.
– Я намерен обвенчаться с Кэтрин пред лицом свя-
щенника и всего мира, пред алтарем и пред черными ска-
лами Айоны! – сказал в бурном порыве молодой вождь. – Я
люблю ее с юных лет, и нет таких уз веры или чести, ка-
кими я дал бы себя связать. Я испытал свой народ. Пусть
только мы выиграем битву (а сердце мое говорит мне: если
будет у меня надежда завоевать Кэтрин, мы победим не-
пременно!), и тогда я настолько завладею любовью моего
народа, что, приди мне в голову взять жену из богадельни,
ее примут у нас с таким же ликованием, как если бы она
была дочерью Мак-Калланмора. Но ты отвергаешь мое
сватовство? – сурово добавил Эхин.
– Ты принуждаешь меня говорить оскорбительные
вещи, – сказал старик, – а потом сам же накажешь меня за
них, потому что я весь в твоей власти. Но с моего согласия
дочь моя никогда не выйдет замуж иначе, как за ровню.
Сердце ее разорвалось бы из-за непрестанных войн и веч-
ного кровопролития, связанных с твоею долей. Если ты и
вправду любишь мою дочь и помнишь, как ее страшили
вражда и распри, ты не пожелаешь ей без конца подвер-
гаться ужасам войны, которая для тебя будет всегда и не-
избежно главным делом жизни, как была для твоего отца.
Избери себе в жены дочь какого-нибудь гэльского вождя,
сынок, или неистового барона из Низины. Ты молод, кра-
сив, богат, ты высокороден и могуч, твое сватовство не
будет отклонено. Ты легко найдешь такую, что она будет
радоваться твоим победам, а при поражениях ободрять
тебя. Кэтрин же победы твои будут страшить хуже пора-
жения. Воину подобает носить стальную перчатку – зам-
шевая через час разорвется в клочья.
Темное облако прошло по лицу молодого вождя, только
что горевшему живым огнем.
– Прощай, единственная надежда, – воскликнул он, –
которая еще могла осветить мне путь к победе и славе! – Он
замолк и некоторое время стоял в напряженном раздумье,
потупив глаза, нахмурив брови, скрестив руки на груди.
Потом поднял обе ладони и сказал: – Отец (потому что ты
всегда был для меня отцом), я открою тебе тайну. Разум и
гордость равно советуют молчать, но судьба принуждает
меня, и я повинуюсь. Я посвящу тебя в самую сокровенную
тайну, какую может открыть человек человеку. Но бере-
гись… чем бы ни кончился наш разговор, берегись выдать
кому-нибудь хоть полусловом, хоть единым вздохом то,
что я сейчас тебе поведаю. Сделай ты это хотя бы в самом
отдаленном уголке Шотландии, знай – повсюду есть у меня
уши, чтоб услышать, и рука, чтоб вонзить кинжал в грудь
предателя! Я… Нет, слово не хочет слететь с языка!
– Так не говори его, – остановил осторожный Гловер. –
Тайна уже не тайна, когда сошла с языка. Не хочу я такого
опасного доверия, каким ты мне пригрозил.
