монастырском дворе и что не так уж отчетливо было видно
наблюдателям из окна королевских покоев, а в их пересказе
излагалось и вовсе неточно. Упомянутая не раз певица
стала на крыльцо у главного входа в королевские покои,
две широкие ступени этого крыльца приподняли ее на
полтора фута над толпившимися во дворе людьми, в ко-
торых она надеялась найти слушателей. На ней была оде-
жда, отвечавшая ее занятию, скорее пестрая, чем богатая, и
выгоднее обрисовывающая фигуру, чем обычная одежда
женщины. Она сняла с себя накидку и положила в стороне
на корзиночку со своими скудными пожитками, а рядом
посадила сторожем собачку – французского спаниеля.
Небесно-голубой жакет, расшитый серебром и плотно об-
легавший стан, был спереди открыт, позволяя видеть не-
сколько разноцветных шелковых жилеток с открытым во-
ротом, рассчитанных подчеркнуть соотношение покатых
плеч и высокой груди. Надетая на шею серебряная тонкая
цепочка уходила куда-то под эту радугу жилеток и, снова
вынырнув из-под них, еще ярче оттеняла медаль из того же
металла, удостоверявшую именем некоего цеха или суда
менестрелей, что ее носительнице присвоена степень мас-
тера Веселой, или Утешной, Науки. С левого бока на яр-
ко-синей шелковой ленте висела через плечо маленькая
сумочка.
Густой загар, белые как снег зубы, черные блестящие
глаза и кудри цвета воронова крыла наводили на мысль, что
родина ее лежит на юге Франции, а лукавая улыбка и
ямочка на подбородке подтверждали догадку. Густым
кудрям, навитым на золотую иглу, не давала рассыпаться
шелковая сетка с золотыми нитями. Короткие юбки, чуть
ниже колен, богато расшитые под стать жакету серебряной
тесьмой, красные чулки да сафьяновые полусапожки до-
вершали наряд, далеко не новый, но убереженный от пятен:
это было, как видно, праздничное платье, тщательно под-
держиваемое в благоприличном виде. Певице было с виду
лет двадцать пять, но, возможно, тяготы скитаний до вре-
мени пригасили свежесть первой молодости.
Мы уже сказали, что девица держалась бойко, и можем
добавить, что у нее всегда были наготове улыбка и острое
словцо. Но ее веселость казалась нарочито усвоенной как
непременное условие промысла, в котором, может быть,
самым тяжелым была необходимость постоянно прикры-
вать улыбкой душевную муку. Так, по-видимому, обстояло
дело и с Луизой. О своей ли подлинной судьбе рассказы-
вала в балладе певица или была у нее иная причина для
горести, но временами у нее пробивалась струя затаенной
печали, не дававшей свободно литься живому веселью,
какого безоговорочно требует занятие Утешной Наукой. И
даже при самых бойких шутках девушке недоставало
дерзкого задора и беззастенчивости ее сестер по ремеслу,
которые не лезли за словом в карман, чтоб ответить ост-
рослову на скользкое замечание или поднять на смех вся-
кого, кто их перебивал или мешал им.
Заметим здесь, что женщины этого разряда, очень в тот
век многочисленного, понятно, не могли пользоваться
доброй репутацией. Тем не менее обычай покровительст-
вовал им, а законы рыцарства настолько их ограждали, что
лишь в редчайших случаях можно было услышать о зле или
обиде, нанесенной таким девушкам-бродяжкам, и они
благополучно проходили туда и обратно повсюду, где
вооруженного путешественника ждали кровавые столкно-
вения. Но хотя уважение к их искусству обеспечивало
странствующим менестрелям, будь то мужчина или жен-
щина, покровительство и неприкосновенность, они, по-
добно нашим современным служителям общественного
увеселения – уличным музыкантам, например, или бродя-
чим актерам, – жили слишком беспорядочной, полуни-
щенской жизнью и, значит, не могли считаться почтен-
ными членами общества. Мало того – среди более строгих
католиков этот промысел считался нечестивым.
Такова была девица, которая, расположившись на
упомянутом небольшом возвышении, с виолой в руке по-
дошла поближе к обступившей ее публике и назвалась
«мастером Веселой Науки» – что, заявила она, удостове-
ряется грамотой от Суда Любви и Музыки, состоявшегося
в провансальском городе Эксе* под председательством
галантного графа Эме. «Оный граф Эме, краса и гордость
рыцарства, ныне обращается с просьбой к кавалерам ве-
селой Шотландии, славящимся по всему свету храбростью
и учтивостью, разрешить бедной чужестранке познакомить
их с ее искусством, которое, быть может, доставит им не-
которое удовольствие». Любовь к песне, как и любовь ь
сражению, была в тот век общим пристрастием, н если кто
не разделял его, то делал вид, что разделяет, поэтому
предложение Луизы не встретило ни у кого отказа. Все же
старый, хмурый монах, затесавшийся среди публики, счел
нужным указать музыкантше, что, хотя ее по особой ми-
лости допустили сюда, он надеется, что она не станет петь
или говорить ничего несообразного со святостью места.
Певица низко наклонила голову, тряхнула черными
кудрями, истово перекрестилась, как бы отвергая самую
