Брат сделал понимающее лицо. Казалось, ещё секунда, и угукнет. А потом он перевёл взгляд на фонарь и стал глазеть на него, засунув в рот уже целый кулак. Руки у меня затекли, и он перестал казаться мне лёгким. Наоборот, так и тянуло к полу.
Я присела на табуретку у окна, положила Мишку на колени. Во рту пересохло. Чаю хотелось до смерти. Я протянула руку к чайнику, но Мишка тут же схватил меня за крестик, который навис прямо над ним, и потянул. Я испугалась, что опрокину чай на него. Осторожно отцепив влажную ладошку от крестика, я погладила брата по голове и всмотрелась в его лицо. Он был здорово похож на маму.
У меня заболели шея и спина. Мне уже почти хотелось, чтобы мама проснулась и забрала его. А вдруг она проспит всю ночь? Вдруг я останусь с братом тут, на тёмной кухне, как на дне колодца? Сколько мы сидим? Полчаса? Час? Наверное, всего минут десять. А кажется, что вечность. Как мама его таскает, ума не приложу… Но и бросить, конечно, не бросишь…
Вчера, после разговора с Катей, я гуглила «как приучить младенца к кроватке». И нагуглила совершенно удивительное! В одной статье было написано, что, если младенца оставить в кроватке и уйти, он станет думать, будто ты ушёл навсегда! Вот уж что мне в голову никогда не приходило. А они не понимают, что ты вернёшься! Они поэтому так и кричат как резаные. Думают, всё. Бросили их. Каюк.
Это как я сейчас, вроде бы брошена. Сижу тут на тёмной холодной кухне с восьмикилограммовым мешком картошки. Но на самом деле я знаю, где спит мама, могу к ней пойти. Ещё могу позвонить папе, пожаловаться. А брат не может. Ни позвонить, ни пойти. И ещё я всё-таки по своему выбору тут сижу. Решила помочь маме – значит, решила. Как в том детском рассказе про мальчика, давшего честное слово.
Захотелось спать. Я оторвала листик базилика от лохматого букета. Помыть бы… А Мишку куда? Я сунула листок в рот. Горько. Зато сон прошёл. Хорошо, что хоть в туалет мне не нужно… Не идти же туда с младенцем на руках.
Стемнело. Я уже не видела очертаний чайника и кастрюль на плите. Зато видела Мишкину улыбку. Вот человек! С чего он взял, что я не убийца и не вор? Я же не мама, накормить его не смогу. А он всё смотрит на меня и улыбается в темноте.
Я вдруг подумала о том, что люди в семье – как слова в предложении. Они связаны между собой по смыслу. Лиши семью одного человека – смысл начнёт меняться. Я это чувствовала с Катей. А когда к семье прибавляется слово, то есть человек, семья начинает звучать по-новому. Как новое предложение. И получается новый смысл.
В нашей семье ещё не было человека, который умел бы в темноте молча улыбаться другому.
Тут у Мишки забурлило в животе так громко, словно он выпил литр кваса. Он закричал, и прибежала мама, сонно потирая глаза.
– Два часа?! – потрясённо спросила она. – Я спала два часа подряд? Маша… Спасибо!
– Не вопи, – сказала я Мишке. – Вон твоя молочная ферма прибыла.
Мама забрала его и, зевнув, улыбнулась. Она здорово напоминала маленького Мишку. Мне захотелось стать похожей на них обоих. И ещё почему-то захотелось плакать, так что я на всякий случай отвернулась к окну. В доме напротив «Свинка Пеппа» победила ведущего новостей и теперь скакала по экрану во всю прыть.
– Знаешь, – снова зевая, сказала мама, – у меня такое чувство, что я выпила не чай с мятой, а две чашки кофе подряд. Такая бодрость. И ещё знаешь что? Давай всё-таки проводим Катю в этот четверг в аэропорт?
Наверное, после двух часов сна мамино слюдяное окошко тоже слегка посветлело.
Да, именно такое письмо пришло мне через вотсап с номера Розы Васильевны. Уверенная, что знаю автора, я ответила:
Весь день я старалась ловить в школе каждое слово учителей. Хотелось уравновесить собой вопиющую безграмотность, которая обитает в нашем мире всего в ста метрах от школы.
После уроков я отправилась в гости. Оказалось, что приходить на чай в такой роскошный дом – это совсем другое, чем приходить на работу. Ни театральный подъезд со стрельчатыми окнами не смущает, ни охранники.
Сегодня, кстати, дежурил Санчо Панса. Приклеивал купоны в буклет. Я порадовалась, что его не выгнали с работы из-за сломанной дверцы. С некоторых пор я стала сочувствовать всем, кто уволился, пусть даже по собственному желанию.
