Выпал первый снег. Потом растаял и снова повалил: пышный, густой, настоящий. Машины во дворе стали похожи на котят с мордочками, забрызганными молоком.
Тридцать первого декабря родители пришли с работы пораньше и сразу начали ругаться.
– Ты не купил никакого салюта! – возмущалась мама. – Даже самых крошечных петардочек!
– Но тебе ведь никогда не нра… – начал папа, но мама перебила его и возмутилась:
– И ананаса тоже нет!
– Ананаса? – опешил папа. – Смеешься? Давай уж сразу купим чугунный мост. Ань! Когда мы в последний раз покупали ананас?!
– А ты вспомни!
– Э-э-э…
– Вот именно! Ты ни-че-го не помнишь! А на ананасы в магазинах сейчас большие скидки!
Мне казалось, что мама сердится на него за что-то другое, а прицепилась к ананасам и салюту, который никогда не ходила смотреть. Но за что? Я не могла разгадать.
Вчера они спорили из-за елки: папа купил настоящую, «чтобы пахло лесом», а мама ругала его за иголки, которые елка, будто бы в знак приветствия, начала разбрасывать уже с порога. Но перед сном, когда они опять смеялись над папиной «криокамерой», то договорились, что папа сам будет подметать опавшую хвою («И съедать», – добавил папа).
Чем же мама недовольна?
– Я куплю ананас! – пообещал папа.
– Сейчас уже не нужно! – возмутилась мама.
«Точно сердится за другое», – подумала я, а папа заглянул ко мне в комнату и прошептал:
– Сходим?
На улице летел снег, но папа – это не мама, и капюшон на меня надеть даже не пытался. Народу не было – только пара собачников и мамаш с детьми. Я долго разглядывала одну девочку в белой заячьей шапке, которая долбила лопаткой замерзшую землю…
Магазин, где продавали салюты, длинный и разноцветный, был похож на коробочку из-под духов, подаренных мне Ирэной. Из магазина выходил парень с пакетом, полным всяких «взрывалок».
– Привет! – воскликнул он, завидев меня, и я узнала Ромку.
Надо же, никогда не видела его в куртке и шапке.
– Здрасьте, – сказал он моему папе и качнул пакетом. – А продавщица вышла. Оставила записку: «Перерыв – пять минут».
Папа протянул Ромке руку. Ромка покраснел и принялся стаскивать перчатку, которая, как назло, будто застряла у него на запястье. Мне стало жалко его. Я представила, как он шел бы со своей мамой и она протянула бы мне руку. Хорошо, что только мужчины обмениваются рукопожатиями!
– Ты историю выучила? – спросил Ромка.
– Исто-о-рию? – протянула я, искоса глянув на папу. – Ну… а что там задали?
– Ты что! Пять параграфов прочесть, проанализировать, пересказать! – воскликнул этот ботаник.
– Пойду-ка я в продуктовый, гляну на эти дурацкие ананасы, – пробормотал папа. – Хотя там наверняка очередь в километр.
Он неправильно истолковал мой взгляд! Я не хотела позориться при нем, не хотела, чтобы он думал, что какой-то парень умнее меня (даже если это правда), а папа решил, что я хотела остаться вдвоем с Ромкой.
Ну папуля! Иногда он излишне тактичен. А Ромка – слишком зануден. Как можно тридцать первого декабря думать об истории?
– Ты с родителями отмечаешь? – спросил Ромка. – Я тоже… Еще с братом. Двоюродным.
Он опять качнул пакетом, как будто двоюродный брат прятался там, среди коробок с салютом.
А я смотрела на солнце за его спиной. Огненно-желтое, оно медленно закатывалось за мебельный магазин, перемигиваясь с сигналом светофора на перекрестке – тоже круглым и желтым, только маленьким.
– Брат любит большие петарды взрывать. А мне помельче нравятся, – поделился Ромка. – Между прочим, среди маленьких самые красивые попадаются.
Необычные.
– Да? – спросила я равнодушно.
– Конечно! – заволновался Ромка. – Ты посмотри, какие я выбрал…
– Ладно, ладно, верю, – отозвалась я.
Он зашуршал пакетом, но я не стала смотреть, чтобы он не задавался. Отвела взгляд от солнца и уставилась на горбушки черного хлеба, которые кто-то разбросал на снегу. Мне они показались малиновыми. Наверное, потому, что я долго смотрела на солнце.
– А тебе больше огромные петарды нравятся? – несчастным голосом спросил Ромка.
– Мне все равно, – сказала я ему. – Представляешь, мне кажется, что хлеб – малиновый!
– Где?
– Да вон, на снегу.
– Он и правда малиновый, – сообщил Ромка. – Наверно, его кто-то из борща выловил и выкинул.
Я нахмурилась, но тут пришел папа, очень довольный, с огромным ананасом под мышкой. Хотя маме не нужен был ананас – лучше бы прямо спросить у нее, на что она сердится. Но папа иногда совсем не понимает «тонкостей женской натуры», как он сам выражается. И, подтверждая это свое качество, он спросил у Ромки:
– Ну что? Подпалим сегодня родной двор? Вы во сколько пойдете?
Ромка заулыбался, сунул руку в пакет и показал папе какую-то «маленькую, но необычную петарду», а папа зацокал и закивал, как восточный торговец коврами, не замечая моего убийственного взгляда. В конце концов они договорились выйти сразу после боя курантов.
– Зачем ты его позвал? – сердито спросила я, когда мы пришли домой.
– Мне показалось, он твой друг, – удивленно сказал папа и крикнул в кухню: – Аня! Мы все купили! И ананас, и салюты!
