Теперь на папу сердились целых две женщины, а он этого не понимал. Впрочем, я-то сразу высказала про Ромку все, что думаю. И папа пообещал «взять парнишку на себя».
А вот мама до-олго папу «мариновала». Он и порезал ананас, и разложил его на тарелочке, и даже нам преподнес, а она с ним все равно не стала разговаривать. Я пожалела папу и взяла один кусочек. Экзотический фрукт оказался жуткой кислятиной – наверное, потому и продавался со скидкой. Я собиралась во второй раз рассердиться на папу, но опять его пожалела. Сидит в углу, смотрит телик без звука. Он всегда его тихо включает: после работы ему тяжело слышать громкую речь. Но чтобы совсем без звука, да еще и «Иронию судьбы», которую он не любит… Тарелка с ананасом стояла на пианино, среди фотографий, как будто папа хотел запрятать ее куда подальше.
Я подошла к пианино, чтобы незаметно вернуть на тарелку недоеденный кусочек ананаса, как вдруг заметила у стены одну фотокарточку. Старую, напечатанную еще в советское время, хоть и цветную. Папа и мама. У входа в Большой театр. У мамы в руках…
Тут я догадалась! И как я могла забыть, они же мне эту историю двести раз рассказывали! Я бросилась к папе и закричала:
– Посмотри, у нее же ананас!
– Не кричи, – страдальчески поморщился папа.
Он ткнул в меня пультом и сделал вид, что убавляет громкость.
– Ананас не у нее, а у нас, – грустно улыбнулся папа, прислушиваясь к яростному стуку ножа на кухне.
– На фотографии, папа! У Большого театра! Вы же тогда познакомились!
Папа тут же встал, подбежал к пианино, в волнении схватил фотокарточку.
– Точно, – пробормотал он, вглядываясь в мамино лицо. – Мы же познакомились под Новый год. Ей кто-то ананас подарил, а я прицепился на улице. Говорю, нет ли билетика лишнего? Она: «Нет». Я: «А ананас у вас откуда?»
Она: «Не скажу». Я говорю: «Ну хоть сфотографируйтесь со мной на память. Вы такая красивая. Как ананас».
– Не очень изящно, – заметила я.
– Не скажи, ей последняя фраза о-очень понравилась…
Папа помрачнел.
– Как же теперь? – жалобно спросил он. – Нельзя вот так подойти и сказать: «Анютка, с праздником!» Она же поняла, что я забыл.
– Надо как-то осторожно, – согласилась я, прислушиваясь к происходящему в кухне.
Мама так яростно рубила ножом, будто собиралась нам в салат покрошить не только огурцы и яйца, но и разделочную доску.
– Давай ты будто нечаянно вспомнил? – предложила я. – Иди в коридор и скажи: «Ань… А у нас сегодня вроде какой-то праздник?» Она тебе тогда сама и напомнит.
– Точно, – обрадовался папа. – Беда мне с вашей женской психологией.
Папа вышел в коридор. Снял куртку с вешалки, поискал что-то в карманах. Сделал мне знак: «Мол, уйди в комнату, не мешай». Повесил куртку, откашлялся и… И тут куртка рухнула на пол.
– Анна! – загремел папа. – Я тебя сто раз просил пришить мне петельку на куртку! Тебе все некогда… Вообще уже!
– Пришил бы сам! – отозвалась мама.
– Я и пришил! Она отваливается! – закричал папа, и я, зажмурившись и закрыв руками уши, села в папино кресло.
По экрану бежала реклама, которой даже в беззвучном режиме удавалось издавать какие-то звуки. Молодая мать-красотка в роскошном платье взбивала майонез, а отец и дети сидели, обнявшись, за столом и пели что-то радостное, вроде «ням-ням-ням-нюм-нюм-чав-чав!».
У нас на кухне стоял такой же майонез, но семейному счастью он не способствовал. «Вот клоуны», – с неприязнью подумала я, глядя на «мать» с «отцом», слившихся в поцелуе, в то время как их дети, размахивая деревянными ложками, набросились на майонез. Я разжала уши.
– Сейчас все брошу и побегу пришивать тебе петельку! – гремела мама.
– Тебе некогда! – повторил папа. – Зато у тебя полно времени, чтобы злиться на меня из-за какой-то дурацкой годовщины!
– Что-о?
– Ой-ой, – прошептала я, снова зажимая уши. – Беда с этой мужской психологией…
Мама весь вечер ходила с поджатыми губами. Она у нас маленькая, а когда обижается, делается и вовсе похожей на грустную птичку. Нос горбиком, будто клюв, глаза большие, несчастные. Куранты уже вот-вот начнут бить, а она все сидит, возит по тарелке кусок кальмара, даже за бокал не берется.
– Думаешь, еще долго будет злиться? – прошептал папа.
– До следующего года – точно, – определила я.
Тогда папа придвинул маме тарелку с ананасами. Она вздохнула тяжело, взяла кусочек, надкусила да как вскрикнет:
– Он же тухлый!
– Правда? – опешил папа.
– Да! Ты этим ребенка кормил?!
– Да, – признался папа.
– Нет, – одновременно с ним сказала я. – Вот видишь, что бы папа без тебя делал. Даже ананас не может нормальный выбрать.
– Да, точно, – закивал с надеждой папа, и мама, усмехнувшись, сказала:
– Ладно… Не буду я в следующий год обиду тащить.
Тут часы забомкали двенадцать раз, мы подскочили и стали скорее чокаться. Я загадала желание: «Пусть получится поехать в Барселону!»
А потом мы с папой выбежали на улицу. Ромка с братом были уже во дворе.
– Отходи! – вопил Ромкин брат, а тот все стоял и оглядывался, как будто кого-то ждал.
А потом увидел меня и подбежал.
– С Новым годом! – крикнул ему папа.
