– Постоянно на бегу, – с улыбкой заметила Роза. – Можно сказать, паромщица.
Я посмотрела на Розу, совершенно не понимая.
Она заметила мой взгляд.
– День и ночь людей возит. Сильная и умная женщина. Скольким уже помогла счастливо переправиться на ту сторону реки.
Я сидела в часовне. Пани Роза оставила меня там одну. Странная это была часовня. Не было Христа, умирающего на кресте. Не было страстей Господних. Был алтарь, а на алтаре картина, изображающая агнца. Агнец – символ воскрешения. И надежды. По крайней мере, для меня это была надежда. По левой стороне, за стеклом, виднелись тысячи листков. Маленьких, больших, с именами тех, кто ушел. Надо будет спросить пани Розу, помолятся ли и за моего мужа, если дам ей записку с его именем. Я почувствовала, что оставила его одного там, на другом берегу. Я не помогла ему, как это делала пани Агнешка, перейти на другой берег.
Только сейчас я поняла это. Вот уже несколько лет как он умер, а я все не отпускала его: его вещи в нашем шкафу, квартира, куда я постоянно ездила пить кофе в память о нашей жизни там, его халат. У меня не оказалось столько сил, сколько у пани Агнешки, чтобы отпустить Томека на другой берег. Слезы полились по моим щекам, как будто что-то во мне лопнуло во второй раз, как будто я второй раз оплакивала его смерть.
Я услышала какой-то шорох, повернула голову. Я была уже не одна в часовне. В дверях стояла пани Роза.
– Я не хотела вас беспокоить, – тихо сказала она.
– Нет, нет. – Я быстро вытерла слезы. – Можно еще сюда прийти?
– Конечно. Не стесняйтесь.
Потом мы снова пошли к ней в кабинет уточнить детали нашего сотрудничества. Я очень хотела еще в чем-нибудь оказаться полезной. Здесь чувствовалось добро. Бескорыстное добро. И эта атмосфера имела огромное воздействие. В хоспис я вошла одним человеком, а выходила из него другим, лучшим. Я думала о Томеке. О том, что так и не простилась с ним… Теперь я поняла, что я должна делать.
Я думаю, что хоспис на всех так действует. Я думаю, что если переступить порог этого места, то трудно остаться равнодушным. Роза рассказала о волонтерах. О тех, кто каждый день помогает в уходе за больными, и о тех, для кого эта работа – еще и свобода. Буквально
Поначалу они производят впечатление людей более сильных, чем есть на самом деле, ходят с высоко поднятой головой и делают вид, что им безразлична эта печальная будничность. Но это до поры до времени. Пока не уйдет из жизни тот, за кем они ухаживали. Кто стал им близким. Волей-неволей эти крутые парни привязываются к людям. Когда они выполняют такие интимные процедуры, как мытье, одевание, кормление, невозможно не сблизиться с человеком. У этих мужчин большие запасы любви. Татуировки и желтая футболка волонтера с надписью «Мне нравится помогать», их неприступный вид для них словно защитная броня, когда на них смотрят другие. Но они преображаются, когда вступают в контакт с пациентами и помогают им преодолеть трудности. Вот когда задумываешься, кому нужнее такое общение.
Для них хоспис – это дом. Если, конечно, не считать тюремной камеры, это часто первый и единственный дом в их жизни. Именно здесь они впервые преломили облатку во время сочельника и услышали, что кто-то желает им добра. Вот ведь как получилось: хоспис оказался тем местом, где кто-то о них думает с теплотой и не желает им ничего плохого.
Я вернулась в Костежину. Договорилась с мамой, что она заберет детей, а потом поехала на нашу квартиру. Достала из-за шкафа сложенную в плоский лист коробку, которую мама спрятала там два года назад, собрала ее и уложила в нее вещи. Костюмы, рубашки, нижнее белье. Была мысль что-то оставить себе на память, но нет. Не то чтобы я не хотела вспоминать, нет, хотела. Но я также хотела позволить ему уйти. Показать, что я в порядке. Я уже смирилась с тем, что его больше нет.
Я просидела так до вечера. Собрала все безделушки. Вероятно, часть приземлится на чердаке, часть рядом с мусорным баком во дворе. Может, кому-то они пригодятся больше, чем мне.
Когда я вернулась домой, дети уже спали.
– Я собрала вещи Томека, мама, – сказала я.
Она удивленно посмотрела на меня:
– Что-то случилось?
– Нет. Наверное, просто я должна отпустить его. И еще… еще у меня есть возможность дать кому-то жизнь.
Мама нахмурила лоб:
– Как это?
– Я давно зарегистрировалась в донорской базе костного мозга. Вот они и откликнулись, написали мне.
– Ты же не собираешься это делать?
Я удивленно посмотрела на маму.
– Думаешь, я не должна? – спросила я. – Но почему?
– Как это почему? У тебя двое детей, слишком большой риск, – уверенно сказала мама. – Будут тебя тыкать толстыми иголками в позвоночник. Это очень больно, можно повредить позвоночник, и будешь всю оставшуюся жизнь ездить в инвалидной коляске. Зачем тебе это?
