Единственным наиболее успешным таким элементом было обращение к понятиям Frontgemeinschaft и Kameradschaft, которые будто бы были признаком отношений между германскими солдатами во время войны. Они использовались немцами различных политических убеждений, от полковых ассоциаций ветеранов до левых групп, критично настроенных к войне, как инструмент в международной политике (но которые всё же отстаивали то, что Kameradschaft среди простых немцев существовало, в отличие от военного и политического руководства Германии), как модель для преодоления разобщённости и часто сектантства общества Веймарской Германии. Понятие Kameradschaft использовалось некоторыми как лозунг для новой, сильной Германии, а другими как призыв к дружбе с Францией, Британией и Америкой и для поддержки Лиги Наций. Оно на самом деле одинаково чествовалось и либералами, и консерваторами, и левыми. В прошлом, однако, национал-социалисты странным образом уклонялись от этого прославления добродетелей Frontgemeinschaft и Kameradschaft. Их идеалом был героический одинокий воин.
После своего освобождения из крепости Ландсберг Гитлер понял, сколь ценным были ссылки на Kameradschaft и Frontgemeinschaft в расширении его привлекательности и в пропаганде собственной мечты нацистов – бесклассового общества (Volksgemeinschaft). Вскоре разговоры о товариществе среди солдат в окопах как происхождение видения Гитлером будущего общества заняли центральное место в национал-социалистической пропаганде. Обращение к понятию Kameradschaft также было совершенным инструментом для продвижения идеи, которую разделяли коммунисты, национал-социалисты и другие правые коллективистские революции: положить конец конфликтной природе человеческого общества. Другими словами, исключить либеральное кредо, что конфликт является частью природы человека и источником человеческого прогресса. Ирония, разумеется, была в том, что коммунизм и фашизм верили гораздо менее в компромисс и ненасильственное разрешение конфликтов, чем верили либералы. Тем не менее, обыкновение коммунистов и фашистов рассматривать любой компромисс как деградацию, но в то же самое время проповедовать мир, свободный от конфликтов, было совершенно совместимым. В то время как либеральная демократия верила в плодотворную диалектику конфликта и компромисса, коллективистские идеологии левых и правых полагали, что свободный от конфликтов всеобщий или националистический уравнительный мир был возможен, только если конкурирующие идеологии будут стёрты с лица земли. Когда коммунисты, либеральные демократы и фашисты, таким образом, обращались к идеалам Kameradschaft военного времени, они тем самым в конечном счёте имели в виду очень различные явления. Тем не менее, все играли на всеобщем популярном стремлении к менее расколотому обществу. Это позволяло идеологиям с любой стороны политического спектра обращаться к тем частям общества, которые ранее не были обольщены искушениями правого или левого экстремизма.
Следовательно, это здесь, в постоянном прославлении Kameradschaft, военный миф о полке Листа стал больше в центре внимания, чем он когда-либо был в первые годы нацистской партии. Гитлер бессовестно внедрил версию своего военного опыта в полку Листа, которая позволяла ему изложить, как он сам испытал чувство фронтового товарищества Frontgemeinschqft и как использовал этот опыт для развития своих идей о том, какую форму должно принять будущее Германии. Это причина того, почему со временем обращение к военному опыту Гитлера становилось всё больше и больше в центре нацистской пропаганды. И это одна из причин того, почему нацисты были столь настойчивы в попытках дискредитировать или заставить замолчать любого, кто указывал на то, что реальная жизнь в полку Листа довольно сильно отличалась от того, какой её изображал Гитлер, и что в действительности его полк был разнородным, часто разобщённым подразделением.
Так что действительно в период с 1925 до 1933 года миф о полке Листа занял центральное место в риторике Гитлера и его упоминания о войне в целом увеличились. Например, в предисловии, написанном им к националистической книге в 1931 году, он описал "Западный фронт [как место], где вера в старый Рейх была подорвана на колючей проволоке и в ураганном огне – и где, на полях, испещрённых воронками, в крови и в огне, в голоде и в смерти была заново рождена вера в лучшую Германию".
