Кусочек за кусочком, картина, которая в конце концов возникла от складывания вместе частиц свидетельств, является образом ефрейтора Гитлера, которого избегало большинство солдат-фронтовиков как "тыловую крысу" и который к концу войны в 1918 году был всё ещё не уверен в своей политической идеологии. Взгляд на полк Листа как на отряд братьев с героем Гитлером в их сердцах имеет своё происхождение в нацистской пропаганде, не в реальности. Первая мировая война не "сделала" Гитлера. Даже революционный период, похоже, что имел гораздо менее непосредственное влияние на политизацию Гитлера, чем до сих пор предполагалось. Центральным для радикализации Гитлера был, таким образом, послереволюционный период, время, когда он всё ещё был окружён такими людьми, как Эрнст Шмидт и Карл Майр, которые, подобно ему, обладали переменными политическими пристрастиями. Этот период жизни Гитлера всё ещё покрыт большой секретностью.
Его выдуманный опыт Первой мировой войны (и его вымышленный революционный) имел, тем не менее, чрезвычайно важное значение для Адольфа Гитлера. Он стал центральным узлом его самоидентичности и пропагандистского представления истории его жизни. На протяжении лет Веймарской республики и Третьего Рейха Гитлер продолжал перестраивать для политических целей свой опыт войны. Таким образом, ретроспективно его военный опыт имел большое значение. Тактическое сознательное измышление Гитлером своего опыта войны лежит, таким образом, в центре истории того, как он пришёл к власти.
Гитлер также ретроспективно использовал войну для рационализации своего собственного мировоззрения. Например, с ретроспективным взглядом его опыт войны на фронте, казалось, превосходно поддерживал такой его взгляд, что сила была не просто не последним, а первым средством политики. То же самое верно в отношении его ожесточённого антибольшевизма и антисемитизма. Таким образом, ретроспективно война на самом деле была формирующим периодом в политическом взрослении Гитлера. Его случаи чудесного избавления от смерти во время Первой мировой войны могли также помочь убедить Гитлера, что он был спасён для великих дел в будущем. Более того, представляется обоснованным доказывать, что он использовал организационную модель штаба 16‑го полка при реорганизации NSDAP и при трансформации рейхсканцелярии после 1933 года. Кроме того, во время Второй мировой войны Гитлер обращался к своему опыту войны в полку Листа (в переформатированной после 1919 года форме) для вдохновения в том, как вести новую войну. Однако – не только потому, что он обращался к опыту войны, который был перестроен при условиях Веймарской республики, но также потому, что Гитлер пытался извлечь уроки из Великой войны, а не проиграть её заново, – его вторая война оказалась очень отличавшейся от его первой войны.
Так что истоки радикализации Гитлера лежат в послевоенном периоде, не в Первой мировой войне. Что же в отношении Гитлера, то Первая мировая война не была, таким образом, зародышем катастрофы двадцатого столетия. То же самое верно в отношении людей его полка. Большинство из них не было ожесточено, радикализовано и политизировано войной, но вернулось в свои города, деревни и сёла со своими довоенными политическими взглядами, более или менее сохранившимися. Война для них не вызвала – если пользоваться термином, который был применён для описания ситуации во Франции – "большой мутации" их сознания. Основной темой этой книги было то, что их политические пристрастия, как и пристрастия баварцев и немцев в целом, не были несовместимыми с демократизацией Германии.
Люди полка Гитлера были продуктом консервативного, реформистского общества, которое медленно двигалось в направлении к большей демократии. Широко распространённые мнения, разумеется, не всегда активно поддерживали больше демократии и либерализма – вовсе нет. Тем не менее, несмотря на или, быть может, из-за традиций конфессиональной политики и аполитичного почтения голосованием в преобладающих числах за партии мирной инициативы рейхстага и Веймарской коалиции люди из регионов призыва полка Листа доказали, что они совместимы как с постепенной демократизацией периода до 1914 года, так и с послевоенной демократизацией. Демократизация после 1918 года, разумеется, в конечном счёте эффектно провалилась. И всё же ни опыт чрезвычайно разрушительной войны – как показывает случай Соединённых Штатов после гражданской войны – ни уступки пред-демократическим элитам как таковые не срывают непременно демократизацию. В девятнадцатом и в начале двадцатого столетий демократизация была гораздо более турбулентным и запутанным процессом, чем долго полагали. Она не стремится произойти ни линейным и постепенным образом, ни отчётливо революционным способом, что означает, что процессы демократизации в Германии и до 1914 года, и после Первой мировой войны были гораздо менее необычными, чем обыкновенно предполагается.