Семен даже не попрощался, заспешил к своей избе. Когда входил во двор – нарочито громко стукнул калиткой, заметив краем глаза, как колыхнулась на окне занавеска, как заметалась в сенях тень драгоценной его Глаши.
– «По избам пошли? Да?».
А Семен и сам не понимал, почему он тянет с ответом. Будто лебедушку – подранка прижал осторожно к груди верную свою Глафиру: «Ну что ты, Глаша? Что ты? Нешто власть Советская за просто так фашиста до смоленской земли допустит? Да ни в жизнь! Это на ближних выпасах городские кино фотографируют. Про войну».
– «Правда?».
Обмякла лебедушка, заплакала беззвучно, освобождая сердце от груза непосильного: «Господи, да когда же она нас отпустит– то, Сеня?».
– «Кто?».
– «Да война эта проклятущая. Ведь нету моченьки моей больше!».
– «А как помрем, так и отпустит. Только это еще нескоро будет. Мы с тобой внучат не всех перенянчили, а надо бы и правнука потетешкать. Ты, лучше, глянь, небушко-то, какое ясное. А травы как пахнут духмяно. Так бы духмян тот на хлеб мазал, да и ел».
«Ой, – спохватилась Глаша – и впрямь, обедать пора. Иди-ко за стол. Я сейчас».
Засуетилась, загремела посудой. А Семен достал из чулана початую бутылку, нашарил на грядке огурец, пошел к столу. Налил положенные поминальные граммы. Молчал, думал о чем-то, о своем. Потом вдруг сказал: «А ведь не придешь ты больше, первенец. Не придешь. Ну, да оно и правильно. Покойся с миром, Пауль Бауэр». Сказал, да и опрокинул в себя чарку горькую. Подумал– подумал и налил вторую.
«А Мишаня-то сейчас, наверное, «лопатники» в сундуки складывает, а сундуки те сплошь обшиты крокодиловой кожей. Помяни, Господи, во царствии Твоем убиенного воина Михаила и прости ему все прегрешения, вольные и невольные» – не очень умело осенил себя Семен крестным знамением, да и вторую чарку через се6я пропустил.
Томилась на столе похлебка, остывали в миске рассыпчатые картофельные кругляки, и слушала Глаша, как затягивает ее Семен старую – старую, давно позабытую песню. Пел он про то, какой ненастной выдалась эта суббота. Такой ненастной, что в поле работать, нет никакой возможности. А раз так, то можно и спину разогнуть, свету белому порадоваться, да со своей зазнобой по зеленому садику прогуляться. Хорошо было Семену. Хорошо, и на душе покойно.
ЭКЗАМЕН ПО ТАКТИКЕ
– Докладываю вам, товарищ курсант. В области военной тактики вы обнаружили абсолютно девственные знания! Девственные! Вы поняли меня, товарищ курсант?
– Так точно.
– Не слышу!
– Так точно, товарищ генерал.
– Не слышу!
– Так точно, товарищ генерал-майор!
У заведующего военной кафедрой генерала Калинина все студенты числились курсантами, причем, без различия полов. Да это бы все и ничего, терпимо, если бы в следующий момент, вместо полагающегося «Садитесь!», завкафедрой не произнес фразу, которой наверняка суждено быть высеченной на скрижалях истории родного политеха. А вместе с ней, войдет в историю и имя студента четвертого курса Лехи Фролова, причем, с самыми обидными эпитетами. Вот, пройдет два-три десятка лет, станет Леха крупным хозяйственником, может быть, даже лауреатом государственных премий, будет вещать с высоких трибун свое авторитетное мнение по поводу развития машиностроительной отрасли, а какой – нибудь школяр – первокурсник начнет тыкать пальцем в экран телевизора и хихикать: «Это же тот самый Леха Фролов, которого генерал Калинин… того… хи-хи-хи…».
И так. Смачно шлепнув ладонью о стол, сильно нажимая на «о», генерал провозгласил: «Ну, да я вам эту девственность на экзамене-то и по-ло-маю!».
После этой фразы, Леху чуть не сбило с ног ураганом гомерического хохота, сотрясающего стены аудитории, а сам Леха нелепо задергался, будто марионетка в руках кукловода – самодела, который еще зачем-то заляпал свою куклу пунцовой краской. Хохот стоял такой, что сквозь него едва – едва пробился звук спасительного звонка.
Генерал подал команду: «Товарищи курсанты, – все дружно повставали со своих мест – занятия окончены!».
В другой раз, все бы уже ломились в двери аудитории, спеша занять очередь в столовке, но на лекциях по тактике всякие там телодвижения начинались только после того, как подтянутая фигура в генеральском мундире скрывалась за дверью.
