Профессор взглянул на часы – самолет должны были подать десять минут назад, но его не было. Пытаясь понять причину задержки, Флеминг оглядел летное поле и понял в чем дело: взлетная полоса была занята. Совсем недалеко от них поблескивали на солнце серебристым оперением три новеньких двухмоторных «Дугласа», возле которых копошилась обслуга. Он невольно залюбовался стайкой этих прекрасных птиц, созданных руками человека. В изящных обводах их силуэтов, в строго выверенной симметрии фюзеляжей чувствовался порыв, жажда скорости, стремление в высь. Таким совершенством формы помимо самолетов обладали разве что парусники. Профессору вдруг захотелось прикоснуться к ним. Он, даже не шагнул, а просто обозначил шаг в сторону самолетов и взглянул на офицера, как бы приглашая его прогуляться по взлетной полосе. Тот, после секундного замешательства, согласно кивнул головой и они дружно застучали каблуками в нужном направлении. Вблизи самолеты оказались гораздо больше. Исчезла и иллюзия легкости, воздушности машин. Теперь в них чувствовалась скорее неукротимая мощь, нежели легкость. Почему-то на самолетах не было ни номеров, ни опознавательных знаков. Двое в военной форме грузили в кабину картонные коробки. Ответив на приветствие незнакомцев, они прервали свое занятие и закурили. Вероятно, они приняли ученого за весьма важную персону, поскольку его сопровождал офицер безопасности. Почувствовав это, Флеминг, после некоторого замешательства, отважился спросить, куда же летят эти машины. «Аляска, сэр», – последовал немногословный ответ летчика, ни чего, однако, не объяснявший. После некоторой паузы, тот продолжил: «Далее Сибирь, потом Волга. Лендлизинг, сэр». Теперь Флемингу было все ясно. Волга..! Где-то там, в далекой Советской России, несла свои воды река с этим названием. И к ней было приковано внимание людей всего мира. Там, на ее берегах, решались судьбы Европы. Просто не верилось, что через несколько дней эти изящные машины, обогнув половину земного шара, окажутся в самом пекле этой страшной, ужасной войны, влившись в военно-воздушные силы русских. «Невероятно! Какая же ты все – таки маленькая, наша планета»,– подумалось Флемингу. Теперь ему было понятно, почему на самолетах не было опознавательных знаков. Им предстояло носить на своих крыльях не белые, а красные пятиконечные звезды. «А что в коробках?», – решился он еще на один вопрос. «Второй фронт, сэр – ответил пилот и, встретив недоуменный взгляд ученого, пояснил – иваны называют вторым фронтом нашу тушенку», – и засмеялся, отдавая должное тонкому русскому сарказму.
Когда оставалось погрузить последнюю коробку, летчик вдруг обратился к Флемингу: «Сэр, не хотите ли передать что-нибудь союзникам?». Тот неуверенно пожал плечами.
«Хотя, постойте…».
Он вдруг открыл портфель и, не обращая внимания на укоризненные взгляды офицера безопасности, вынул две упаковки с лекарством: «Вот, возьмите…».
«О, кей…», – летчик принял подарок, затем ловко вскрыл оставшуюся коробку и с трудом втиснул «сюрпрайс» в раздутое картонное чрево.
Пока он возился, оказалось, что для последнего картонного куба не осталось места. Озадаченно покачав головой, пилот вдруг окликнул напарника: «Рони, открой-ка бомбовый люк». Тот все понял, проворно нырнул под крыло, отстегнул предохранительные замки и, через мгновение, коробка исчезла в темном зеве люка. Пилот удовлетворенно отряхнул ладонь о ладонь.
Ну, вот и все. Теперь можно было прощаться, тем более, что офицер безопасности начал заметно нервничать. Флеминг, помахав на прощание рукой, резко повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Вскоре за спиной раздался гул заводимых моторов, а еще через некоторое время самолеты взмыли в воздух.
«А Ванюшка-то Усольцев, тезка мой, что с ним?», – Иван Андреевич Хохлов, хирург тылового госпиталя, а по совместительству еще и детский врач местной больницы (благо, что и госпиталь, и больница размещались в одном здании), стоял посередь палаты и с тревогой взирал то на скелет пустой детской кроватки, то на медсестру Галю. Галочка, розовощекая, смешливая девушка, большая любительница поболтать, на сей раз, упорно отводила глаза в сторону.
– Так это… ночью перевели… в бокс – наконец с трудом выдавила она.
Иван Андреевич побледнел – «перевести в бокс» означало перевести больного в разряд безнадежных, обречь его на умирание.
Бокс.… Была в этом маленьком, изолированном от посторонних глаз кусочке госпитального пространства какая-то зловещая неизбежность. Так, лежит человек в общей палате и, повинуясь животному инстинкту выживания, отчаянно борется за свое существование, стойко переносит страдания, терпеливо принимает лекарства, проходит нехитрые процедуры, даже подбадривает, приунывшего было, соседа и самое главное – безгранично верит врачам. Верит, что с ним ничего не может произойти, и он обязательно поправится. И ведь поправляется.
