Ванюшка собрал в кулачек все свои силишки, запасся терпением на три самых глубоких вдоха и пролепетал сквозь спекшиеся губы: «Не плачь, мамочка. Я поправлюсь. Вот увидишь».
Красные чернила, разлитые в воздухе, стали темнеть, темнеть, пока не стали почти черными. Сознание оставило парнишку, и он вновь погрузился в полузабытье.
Дальше была Россия. От Анадыря самолеты перегоняли советские летчики. Сказать, что Россия была огромной, значит не сказать ни чего. Россия была везде. Она угадывалась во всем: в многовековом, немереном тысячеверстье бездорожья, исправно служившего, однако, русскому человеку, в жмущихся друг к другу по берегам рек избушках, в присущем только русским людям обычае жить общинно, деревнями, да селами, не признающем ни хуторов, ни ферм, ни кордонов. Угадывалась Россия и в церквях, церквушках, часовенках, почерневших, по большей части обезглавленных и, все же, трогательно прекрасных. Это какую же широкую душу нужно иметь моему народу, что бы не заблудиться и не пропасть в этой бескрайности, а, напротив, вобрать ее в себя всю, без остатка, сохранив при этом свою самобытность.
Более всего узнавалась Россия в простых людях – бесхитростных, с каким-то непонятным для европейца отсутствием цинизма, относящихся к жизненным невзгодам просто и естественно, принимавшими их как нечто присущее самой этой земле и, при этом, не утративших жизнелюбия и душевной щедрости.
И вот, что удивительно: в Магадане ли, в Якутске или в Стрежевом, к самолету спешили люди в телогрейках, в шинелях, но, в первые мгновения, самого самолета будто и не замечали. Искали глазами летчика и, найдя, тискали его в объятиях, хлопали по плечу, оглядывали со всех сторон, словно близкого родственника, вернувшегося, наконец-то, из далекого и опасного странствия. Диковинную же «мериканскую» машину ощупывали, обстукивали уже потом. Это – Россия.
Шли уже третьи сутки полета, этой непрерывной игры в догонялки с самим солнцем. Самолеты уходили в небо с утренней зарей, оставляя ее где-то сзади, а совершали первую посадку, когда солнце зависало в зените, терпеливо ждало, когда они вновь поднимутся в воздух. К концу же дня, серебристая стая безнадежно отставала и приземлялась, когда солнце было уже далеко впереди и еще нескоро садилось за горизонт. Позади остались и могучий Енисей, слившийся в страстных объятиях с томноокой Тунгуской, и красавица Обь, благосклонно принимавшая ухаживания азиата Иртыша. Уже впереди был виден мохнатый исполин Урал, в неизбывной жажде тянувший свое грузное тело к холодным водам Ледовитого океана. Для летчиков это был последний рубеж. Перевали через горбатую спину – и можешь расслабиться. За Уралом с самолетами никогда ничего не случалось.
Но, сначала, через Урал надо было еще перевалить. Оказалось, что сей благой жребий удался не всей стае. Будто наткнувшись на невидимую преграду, из строя выпала-таки одна из машин, стала заваливаться на бок. Летчик, пытаясь выровнять полет, круто принял штурвал влево. Но самолет, еще мгновение назад, чутко отзывавшийся на малейший сигнал – команду, на сей раз, напрочь отказывался повиноваться. Левый двигатель молчал, зато правый, натужно воя, упорно тянул машину в сторону.
«Все, отлетался «Дуглас»», – оценив обстановку, пилот лихорадочно искал выход из создавшейся ситуации.
О том, чтобы перемахнуть через хребет, уже не могло быть и речи. Для того, чтобы выровнять машину, придется выключить второй двигатель и попробовать спланировать на какую – нибудь площадку. Только вот, на какую? Теперь самолет летел в полной тишине, теряя скорость, а вместе с ней и высоту, летчик уже присматривался к бурой проплешине, наметившейся в мохнатом боку исполина.
Излет. Прекрасная птица еще скользит по воздуху, но она уже не принадлежит небу. Уже в страхе шарахаются в стороны сосны и елки, земля же – напротив – стремительно кидается под колеса шасси, норовя, уцепится в мягкое подбрюшье. Еще есть несколько секунд полета, еще можно дотянуть вон до той грунтовки, а там, дальше, какой-то пустырь, есть шанс посадить машину – пилот напрягся перед ожидаемой встречей с землей, оценивая свои шансы на удачную посадку. Удар – машина стремительно несется по земле, еще удар – теперь самолет сильно напоминает ворону, которая и летать-то толком не умеет, а на земле и вовсе – норовит все больше бочком – бочком, да вприпрыжку. Последний удар был самым сильным, настолько сильным, что не выдержали страховочные ремни, и пилот врезался в лобовое стекло, на какое-то время, потеряв сознание. Но этот удар был последним и он не был смертельным.
«Все, отлетался, соколик», – теперь машина застыла, зарывшись носом в пропаханную ей же борозду, нелепо задрав изящный хвост.
Выбравшись из кабины, летчик потеряно глянул в пустое небо, унесшее спутников, достал пачку «Беломора», молча закурил, стараясь не глядеть на покореженную машину.
