Но не приведи Господь быть ему переведенным в бокс. Вроде бы и условия там получше, и не тревожат душу ни стенания соседа справа, ни храп соседа слева и сестрица персональная, да вот только уже после первой ночи начинает угасать человек прямо на глазах. Как будто всю эту ночь похотливая девка – хвороба уговаривала его смириться с судьбой, не истязать себя страданиями, а обвенчаться с ней на веки вечные и к рассвету уговорила. Войдет утром нянечка и не узнает болезного. Будто лежит на нем печать того рокового венчания. Да и медсестры, и нянечки, обслуживающие «бокс», сами того не сознавая, уже и не борются за больного – «боксера», а лишь стремятся облегчить его страдания. И действительно – страдания скоро прекращаются. Навсегда.
«Ах, братец ты мой, Иванушка! В каком месте перешла кривобокая тетка хвороба твою тропиночку, в какую недобрую минуту оставила она на ней свой след, до краев наполненный прохладной водицей? Какая нечистая сила поднесла тебя к этому следу? Нет у тебя сестрицы Аленушки, некому было оберечь тебя от неверного шага. Ваня, Ваня! Как же ты так!».
Пятилетний Ванятка Усольцев и впрямь был, ни дать – ни взять, живой иллюстрацией к известной русской сказке: русоголовый, круглолицый, румянощекий с голубыми, редкими в этих краях, глазами, в которых, кажется, на веки поселилось радостное удивление от каждовременного чуда жизни. Увидел бы Ванюшку в свое время художник Васнецов и уж тогда, ей-ей, не удержаться ему от соблазна запечатлеть его на своем полотне. И не быть бы тогда «Аленушке» столь одинокой, а стоял бы у нее за спиной братец Иванушка, тихо гладил бы золотистый шелк ее волос, нашептывал бы сестрице утешливые слова. Для него и место на полотне оставлено. Да, видно, не судьба.
А без студеной водицы в незадачливой этой истории и впрямь не обошлось. Гонял Ванятка с пацанами набитую тряпками овчинную шапку, изображавшую футбольный мяч. Гоняли самозабвенно, до одури, потеряв счет забитым и пропущенным голам, до тех самых пор, пока «мяч» не угодил в низенькое, подслеповатое окошко сарая тетки Насти. Потеря не Бог весть какая, однако звон стекла произвел на детвору эффект разорвавшейся бомбы – двор мигом опустел. Бежали кто куда, Ванюшка же затрусил на соседнюю улицу, к колодцу. Кое как зачерпнул колодезную бадейку, сунул в нее разгоряченную мордашку, долго и жадно цедил ломившую зубы влагу, черпал загорелыми ручонками прозрачную прохладу, плескал ее на те места, от куда, казалось, вот-вот должны были прорезаться сквозь тонкую кожу крылышки, а потом и вовсе расхрабрился – поднатужился и, подражая взрослым дядькам, опрокинул бадейку на себя, да так и закаменел, задохнулся от внезапно сковавшего тело судорожного озноба.
Несмотря на палящий зной, Ванюшка весь остаток дня пытался согреться и никак не мог. Зато вечером, под светлую майскую ночь, вместо котенка Тишки, ласково мурлыча, лег к Ванятке под левый бок – жар. Стал лизать его шершавым языком, заставил разметать одеяла, скомкать простыню.
Вот так и случилось, что бежала-бежала Ваняткина дорожка, еще не успевшая стать стезей, к колодезному срубу, споткнулась о колодезную бадейку, да и вильнула совсем в другую сторону, а через три дня привела его прямехонько в «бокс».
«Ах, Ваня, Ваня! Да как же ты так!» – повторял про себя Иван Андреевич, направляясь в «бокс».
Чуткая душа врача, в силу своего предназначения, видавшая много человеческих страданий, привыкшая в любую минуту вступать в схватку со смертью за чью-то жизнь и, далеко не всегда, выходившая из этой схватки победительницей, научившаяся, со временем, мириться с неизбежными потерями – на сей раз, она протестовала, готова была оспорить все законы бытия, ради спасения хрупкой детской жизни.
Открывая дверь в бокс, Иван Андреевич еще надеялся на ошибку врача – ведь еще вчера Ваня выглядел волне сносно. Все говорило за то, что крепенький организм справится с болезнью. Но, войдя в маленькую комнатушку, понял – дежурный врач не ошибся. На постельке пунцовело раскаленным слитком детское тельце с едва прикрытыми воспаленными веками. Легкие мальчонки, словно старые прохудившиеся кузнечные меха, хрипя и булькая, натужно гоняют воздух туда-сюда, тщетно пытаясь остудить, засевший где-то там, внутри, кусок боли, который и взрослому-то носить неподсилу.
«Господи, Боже мой! Не палата, а, прямо, кузня какая-то, адова кузня», – Иван Андреевич ясно видел все, что происходит с Ванюшкой. Загнанной птахой отчаянно трепыхается в тесноте плоти маленькое сердечко, бьет тревогу, чувствуя, как приближается к нему шершавый язык хвори. А бедное дитя смотрит на эту хворь, как на диковинное животное.
«Не выкарабкаться парнишке…», – от осознания собственного бессилия хирург отчаянно затряс головой.
«Эх, пенициллинчику бы сейчас. Совсем немного, одну упаковочку, ну, хотя бы десяток ампулок».
