Тема чилийских событий тоже была коньком Хайдля, и хотя он обращался к ней реже, чем к токсо, рассказы его звучали куда более устрашающе. Иногда создавалось впечатление, будто он хочет взять на себя ответственность за все растерзанные тела и распухшие трупы, ставшие символом Национального стадиона Сантьяго и произошедших там событий, не говоря уж о тайной войне в Лаосе и о брошенных телах лаосцев, о которых он также упоминал, хотя и вскользь, снова и снова рисуя перед моим мысленным взором сожженные, изуродованные и брошенные тела погибших на Гаити, в Индонезии, в Никарагуа и многих других странах, где навечно забытых мертвецов осталось так много… Как же это низко и бесчестно… столько искалеченных и загубленных жизней, а его словно кто-то тянул за язык, принуждая кичливо намекать, что он приложил руку ко всем этим зверствам, но связан клятвой о неразглашении.
Когда он говорил особенно мягко и взвешенно, у меня закрадывался вопрос: есть ли в мире хоть какое-нибудь зло, к которому он не причастен? Складывалось впечатление, будто Хайдль видит в себе дар вырастать до неземных размеров и наводить ужас на весь мир. Это было нелепо, смехотворно и вместе с тем страшно. И все же, когда я требовал пояснений, он уходил от подобного рода глупостей и сыпал встречными вопросами, проникнутыми злобой и отрицанием всего и вся. В такие моменты речь его приобретала естественное звучание, уподоблялась манере талантливого писателя; в ход шли заурядные слова, но они ударяли словно обухом по голове, и я чувствовал, как на мои плечи опускается груз чего-то холодного и жестокого.
Ты любишь свою жену?
В понедельник, во время разговора о космической станции, он задал мне этот вопрос мягким, приглушенным голосом то ли исповедника, то ли пастыря, то ли дознавателя, который терпеливо ждет, чтобы обвинить тебя в несовершенном преступлении.
И когда вместо ответа последовало молчание, вопиющее об измене, лицо Хайдля скривилось в коварной усмешке.
Извините, Зигфрид, ответил я, так как в первые недели еще относился к нему с почтением, но если вам что-нибудь известно о вмешательстве ЦРУ в отстранение Уитлэма от власти, прямо так и скажите.
Я вот думаю, ответил Хайдль, что тебе и, откровенно говоря, книге пойдет только на пользу мой переезд в Тасманию.
Всего лишь какой-нибудь один факт, настаивал я.
Мы бы могли работать у тебя дома.
Просто скажите, и все.
И ты, находясь рядом с женой, мог бы ее поддерживать.
Не отвлекайте меня вопросами о личной жизни.
Как там ее зовут? Сьюзи?
Это не имеет никакого отношения к нашей книге, Зигфрид.
Сьюзи, повторил он. Точно. Знаешь, Киф, из тебя никогда бы не получился хороший начальник.
Зато из вас получился бы отличный писатель.
Хороший начальник умеет
Жуткая ухмылка. Нервный тик. Мертвые глаза.
Как я могу, продолжил Хайдль, сохранять лояльность к человеку, который скрывает от меня даже имена своих детей.
Это уже был перебор.
А как может ваша жена сохранять лояльность к мужу, ответил я, который скрывает от нее даже свое настоящее имя.
Твоя агрессивность, Киф, сказал Хайдль, бьет мимо цели. Будь у тебя возможность работать дома, ты бы не страдал от такого напряжения чувств. Надо будет обсудить это с Пейли.
Я ничего не ответил – вероятно, понадеялся, что ему надоест.
Но нет. Только не ему.
Не нужно принимать их сторону, Киф, и обвинять во всех злодеяниях меня.
Чью сторону?
Банкиров. Твоя обязанность – помочь мне рассказать мою историю.
У вашей истории нет сторон. Там больше углов, чем у разбитого зеркала.
А что же в ней есть?
Он меня подловил. Я замешкался.
В ней есть готовый роман, вырвалось у меня.
Наверное, в моих словах прозвучала нотка нескрываемого восхищения. Было у Хайдля особое качество, в наличии которого у себя я очень сомневался: ледяная воля, необходимая, по всей вероятности, для создания любого произведения. Способность украсть. А то и убить.
Хайдль откинулся на спинку своего претенциозного директорского кресла – кожаного, слегка потертого.
Надо признать, это дорогого стоит, продолжил я. Есть люди, которые грабят банки, вооружившись обрезами и надев маски. Их лиц никто не видит. Затем они скрываются, если удается сбежать. Добычу тратят осмотрительно. Но к вам это не относится… нет, вы грабите банки в открытую. Вы грабите банки, пожимая руки их владельцам, в присутствии фотографов и телевизионщиков. А потом у всех на виду спускаете их деньги на разные безумства. Ваши изображения повсюду. Вас, черт побери, даже наградили Орденом Австралии.
Предположение о том, что кража семисот миллионов долларов, с какой стороны ни посмотри, составляет преступное деяние, порой расценивалось Хайдлем как злобная и беспочвенная клевета. Но я уже не боялся задеть его чувства, тем более что в тот день он, как мне показалось, находился в благодушном настроении.
Одно безумство за другим, продолжал я. Вооруженные подразделения…
