Нож стоял вертикально, впившись острием в металл, и дрожал мельчайшей дрожью, он был как приговор, ждущий своего преступления. Даже когда нож замер, от него продолжала исходить некая вибрация, которая передавалась мне. Вопреки желанию я поддавался неведомой силе, тянувшей меня вниз, отчего я становился другим, чужим, но вместе с тем смутно знакомым.
Наверное, мы осыпали друг друга оскорблениями в надежде на какое-то просветление, но открыли только низости, каких лучше было бы не знать. Я повернулся к Сьюзи. Услышал свой голос. Услышал, что пытаюсь защитить книгу, потраченное время, мои писательские амбиции, мое пренебрежение к жене. И с каждым новым словом проникался тщетой своих речей. И, не найдя подходящих слов, я вылетел из кухни и побежал наверх, чтобы и дальше поверять бумаге слова, не имевшие никакого значения.
Если первая неделя работы оказалась, невзирая на все трудности, более или менее продуктивной, то вторая началась скверно, и с течением времени все только ухудшалось из-за отношения Хайдля к созданию мемуаров. Вместо ответов я получал от него самые скупые реплики: сидя за своим столом, он утыкался в газету или названивал по телефону.
Помнится, у меня возник вопрос насчет Бретта Гаррета, который много лет служил бухгалтером в АОЧС, а в 1978 году бесследно исчез. Я предположил, что в небольшом коллективе все были опечалены, поскольку коллеги очень тепло отзывались о Гаррете. Мне верилось, что эта наводка пробудит какие-нибудь воспоминания.
Опечалены? – переспросил Хайдль и вернулся к чтению.
Газеты он любил, и через некоторое время, не поднимая взгляда и будто прося у меня помощи в решении кроссворда («то же, что
Весьма опечалены.
Мне стало интересно, способен ли Хайдль вообще на выражение эмоций. Или же вместо эмоций у него в голове имеется коллекция жестов, и при необходимости он просто заходит в эту галерею и выбирает нужный образ, к примеру, сочувствие или гнев, ярость или участие.
А возможно, он и вовсе ничего не чувствовал, пребывая в каком-то другом мире, за пределами любви, скорби, боли. Возможно, он созерцал тот мир и играл с живущим там злом, как играл с нами: с Рэем, с Джином Пейли, со мной.
Он указал мне на заинтересовавшую его статью о том, что правительство Квинсленда опровергло сообщения СМИ о своих связях с НАСА в области секретного проекта по строительству ракетной пусковой установки, где подвизался Зигфрид Хайдль. Покачав головой, он раскритиковал все обвинения за неточности в деталях – как выступление идиотов, ничего не знающих о
За обедом он внушал мне, что Кейп-Йорк –
Нанизывая новую ложь на старую, он противоречил себе, а потом противоречил собственным противоречиям. Как будто его родной стихией была сумятица самоотрицания. Неизбежно неполные рассказы Хайдля служили не опровержением, а наоборот, подтверждением предполагаемых истин. Не хочу сказать, что Хайдль намеренно не состыковывал выдаваемые по капле и зачастую противоречивые истории. Но его инстинктивные обманки получались весьма эффектными. Ведь задача примирения таких возмутительных несоответствий возлагалась не на него, а на тебя, слушателя.
Тем не менее я мог извлечь из его методики уйму преимуществ, способных помочь мне добиться успеха на литературном поприще: их было так много, что я терялся в подсчетах; так много, что до меня дошло, сколько мне еще предстоит узнать о своей профессии. Сейчас я находился рядом с человеком, чей интерес к книгам выражался не в их чтении, а в их краже, но при этом он знал о них куда больше меня.
Когда я в очередной раз принялся допытываться, кто на самом деле поручил ему похитить информацию о пусковой станции, беседа снова приняла иной оборот. Хайдль намекнул, что в 1975-м совместно с ЦРУ организовал свержение австралийского министра Уитлэма, избежав ошибок, допущенных при неудачной попытке свержения правительства Альенде в Чили.
