И вот, пробегая глазами по барной стойке, он принялся разглядывать в упор каждого посетителя, пока те не опускали взгляд или не отворачивались, и подначивать всех переметнуться на сторону травившего его мира.
Лишь тогда, облокотившись на липкую барную стойку в Сент-Килде, я понял, что мой старинный приятель Рэй просто перестал существовать. Рэй, всегда уверенный, ничего не боявшийся, вдруг растерялся и впустил в себя страх. А если уж он испугался, подумалось мне, то я и вовсе должен обмирать от ужаса. Взглянув на него еще раз, я попытался разглядеть того парня, который мчался на угнанном «Валианте», наплевав на красные сигналы множества светофоров, азартно лавировал среди транспортных потоков, потому что мы в конце концов начали жить.
Но добром это не кончилось. Он растворился.
Выходные в компании Сьюзи и Бо пролетели быстро. Я вернулся к работе; в ответ на мои вопросы сидевший за директорским столом Хайдль более обычного демонстрировал уклончивость и показное раздражение. У кого повернулся бы язык его осуждать? Мне и самому надоели вопросы, равно как и фальшивый образ, который я должен был создавать по его настоянию: умеренный технократ, образцовый семьянин, а в силу стечения обстоятельств еще и лидер, настолько скромный, что небывалый успех АОЧС будто был достигнут без его участия. Теперь Хайдль через каждые несколько минут выдвигал целый букет новых требований: улучшить завтраки, назначить ему внеочередную авансовую выплату, повысить или понизить температуру воздуха, распахнуть опломбированные окна или держать закрытой дверь соседнего кабинета.
Но
Заглянувшая в наш кабинет Пия Карневейл, увидев, что я, совершенно убитый, сижу в одиночестве, решила хоть немного меня приободрить и позвала пообедать с ней. Мы отправились в заведение, которое мне показалось экзотическим и даже чуждым: богемный ресторан в центре города. Там все оказалось для меня в диковинку – нас приветливо встретил сам хозяин, официантка держалась запросто. Пия продемонстрировала знакомство с разнообразными деликатесами, о которых я даже не слышал. Ни словом, ни жестом Пия не намекнула, что я здесь чужой: неотесанный провинциал в рваных кроссовках. Наоборот, она обращалась со мной как с равным. Сама Пия, по обыкновению, выглядела сногсшибательно, но как именно она была одета, я, конечно, не припоминаю. Помню только ее колючее очарование и ту непринужденность, которая рождается из уверенности в себе и комфортного ощущения себя в мире – нехватку того и другого я чувствовал очень остро.
Для начала Пия с непроницаемым лицом рассказала несколько пикантных историй о знаменитостях, причем с неизменным сальным хохотком в финале. Про писателя-мультимиллионера из Скандинавии, создателя остросюжетных романов, который в семьдесят восемь лет женился на двадцатисемилетней и регулярно требовал секса, выполнив свою дневную норму в пятьсот слов, но во время австралийского турне угодил в реанимацию, когда однажды утром так вдохновился, что выдал шестнадцать тысяч слов за раз; про некоего лауреата Букеровской премии, который после каждого мероприятия заказывал себе сразу двух жриц любви; про именитую американскую поэтессу, которая позвонила своему пресс-секретарю, занимавшему соседний номер, и настаивала, чтобы пресс-секретарь позвонил в службу доставки еды в номера и заказал для нее яйцо в мешочек; про литераторов, которые перед ответственным телеинтервью убивали себя алкоголем и наркотиками, и про другие случаи неуемного распутства, про демонов безумия, как скрытого от посторонних глаз, так и явного.
А по завершении очередной истории Пия слегка запрокидывала голову и пару раз моргала, изображая не то нервный тик, не то щелчок затвора объектива фотокамеры тех лет, словно фиксируя твою реакцию; так она, похоже, показывала, что полностью тебя раскусила, но не собирается судить.
