Так вот зачем… сдается мне… вот зачем он тебе позвонил. Чтобы создать видимость, будто он собирается вернуть им некоторую сумму.
Если бы не мое отчаяние, я бы, наверное, разозлился и, наверное, поддался бы отчаянию, не будь я настолько зол. Но в итоге я остался безучастен.
Значит, я тоже обманщик?
Я этого не говорил, ответил Рэй.
Настал мой черед прикусить язык.
Если вдуматься, сказал Рэй, терзая картонную подложку под пивной стакан, он поступает правильно, так ведь? Использует аванс, чтобы понемногу с ними расплачиваться?
Так ли это?
А что он сам тебе сказал?
Я сообщил Рэю, как подслушал Хайдля, когда тот по телефону заказывал информацию об Эрике Ноулзе. Возможно, деньги понадобились именно для этой цели, предположил я. И добавил, как, повторно набрав телефонный номер, попал на автоответчик какой-то пиццерии. Рассказывал я со смехом, но Рэй, похоже, отнесся к этим сведениям более серьезно.
Тебе кажется, что ты его знаешь, а потом выясняется, что ты не знаешь о нем ровным счетом ничего. Тебе кажется, он говорит правду, но оказывается, что все это вранье. Тебе кажется, что он несет полный бред, но его россказни оборачиваются чистой правдой.
Я думаю, он попросту лжет. Деньги, возможно, его вообще не интересуют, и все это не более чем игра.
Возможно и другое, сказал Рэй. Аванс ему понадобился для того, чтобы успокоить Педро Моргана. Или он всего лишь хочет оплатить наши номера в отеле. Мы кантуемся там уже два месяца.
А книги нет и не будет, правильно я понимаю?
Рэй отвел глаза.
Говори, Рэй.
Фиг знает, ответил Рэй, глядя в стакан. Это у тебя нужно спрашивать. Писатель-то ты.
Никто не видел эту чертову книгу. Хайдль просто задумал новую аферу, чтобы частично оплатить старую и чтобы не стоять на месте.
А ты делай свое дело, и книга появится. Ты ведь именно к этому стремишься, верно? Писателишкой хочешь стать? Паршивым бумагомарателем? Вот и кропай книжку. А Хайдлю пофиг, чем ты занимаешься. Хочешь – пиши, не хочешь – не пиши. Дело твое.
Мы выпили еще.
Прошел не один час; Рэй безуспешно пытался флиртовать с девчонкой-готом, а после полуночи мы почему-то прислонились к стене и завели громогласную беседу, перекрикивая и оркестр, и толпу.
На что тебе сдался этот хлыщ? – спрашивал я.
Что? – прокричал Рэй.
Хайдль, пояснил я.
Хайдль? Насрать на него.
Это почему?
Да потому что он мне башку просверлил, ответил Рэй. Вот почему.
Как-как?..
Он и тебе башку сверлит, Киф, не сомневайся. Сложив вместе два пальца, Рэй поднес их к моему лбу и стал изображать буравчик. Сверлит и сверлит, так и ввинчивается в мозг, а ты… ты просто…
Что?
Не можешь… – Рэй опустил руку. Просто не можешь убежать.
И принялся что-то бубнить про липкую грязь.
Рэй будто растворился и больше не был виден. Рядом со мной стоял самый обыкновенный человек, похоже, слабый, которого я по ошибке слишком долго считал сильным.
Что на тебя нашло, Рэй?
В каком смысле? Он не…
Ты боишься, что ли? – Сказав это, я тут же пожалел: Рэй воспринял мои слова как величайшее оскорбление.
Он достал свой кисет с табаком «Чемпион Руби» и начал сворачивать самокрутку, уставившись на табак и бумагу.
Возможно, негромко ответил он и лизнул край тонкого листка. Возможно, боюсь, дружище.
Я предположил, что это связано исключительно с книгой.
Рэй рассмеялся.
Эх, дружище, сказал он, отрываясь от папиросы и покачав головой.
А потом наш разговор перекинулся на другие темы, и через некоторое время мои рассказы вновь стали его рассказами, мы опять достигли согласия по всем вопросам, а когда уходили из бара, между нами все уже было как всегда – душевно, по-братски.
Когда мы были молоды, я время от времени совершал поездки к отдаленному побережью Тасмании, где Рэй работал сварщиком на строительстве плотины – последнего крупного гидроэлектротехнического сооружения на реке Паймен[3], названной, как считалось, по имени тасманского беглого каторжника, пирожника по профессии, который убил и съел тех, кто бежал вместе с ним. Пять часов вверх по пустой и тоскливой гористой местности, а затем резко вниз, к диким лесистым ущельям на западе и дальше – через умирающие шахтерские городки, призрачные развалины в заброшенном лунном пейзаже, среди израненных синих и зеленых пятен, ярко-бронзовых утесов, сверкающих под вечным дождем в желтых лучах одиноких фар дальнего света, до поворота на север, мимо последних, шуршащих ржавыми листами железа хижин, мимо семи, если не больше, дорожных вех, а там – круто вверх зеленеющими горными перевалами, которые в конце концов приводили меня к деревне Тулла – последней великой стройке. Теперь, слушая Рэя в баре на пляже Сент-Килда в Мельбурне, я заметил, что он разрывается между жаждой свободы и рабской зависимостью от монстра, к которому, собственно, и привела его жажда свободы. Рэй вдруг уподобился беззащитному ребенку; он, пресловутый бузотер в том горном поселении, выдававший себя за аристократа-француза, который никому не спускал насмешек, а при входе в распивочную Туллы требовал, как считали местные выпивохи, по-французски, налить ему пива.
Je suis more drinko[4].
