Но в солнечный день он ехал с Тыгеном на лодке по пляшущим зеленым волнам. На обломках скал, греясь на солнышке, лежали громадные сивые ластоногие звери. Их били из больших луков, вроде тех, что брал когда-то с собой в тайгу, идя охотиться на медведей и оленей, покойный Локке, отец жены Удоги... И опять, как при всяком воспоминании о доме, о родных о былом, — щемило сердце.
— Бей! — кратко бросал Тыген.
Охотники выскакивали из-за укрытия. Сивучи с ревом кидались в воду. Море грохотало и пенилось. Раненый сивуч бился, умирая на песках.
— Ловко попал! — восхищался Тыген. — В это время я ни за что не поехал бы на охоту, если бы не ты... А ты, однако, раньше на сивучей не охотился? А теперь научился!
В эту теплую осеннюю пору, когда ветер дует с суши на море и от этого на душе становится удивительно легко, Тыген не любил работать и охотиться. Приятно иногда поваляться дома. У Тыгена красивая молодая жена, черноглазая и чернобровая, аинка с острова Сахалина. Он любит ее. Хорошо побыть дома, покурить, полежать, посмотреть, как хозяйничает любимая жена.
На промысле Чумбока забывал свое горе. Стрельба, быстрые движения, опасность, борьба с волнами рассеивали и увлекали его.
— Только что это за зверь? — с презрением рассматривал Чумбока ласты убитого сивуча. — Разве это зверь? Ног у него нет, лапы ненастоящие, по земле ходить не может, только ползает...
Тыген догадывался, что Чумбока скучает по привычной охоте.
— Зима будет — на соболя с тобой пойдем. Вон видишь, за морем, с правой стороны, синеется? Это большой остров Хлаймиф[164]. Там хребты, сопки, соболей много.
Чумбока слыхал про этот остров. Это, видно, остров Сахалин. Из моря поднялись его горбатые лесистые бока; как дальнее слабое облако, видны они отсюда. Дед Падека ходил туда охотиться. Бывал там и отец.
Приехав домой и сидя у входа в юрту на песке, Чумбока чувствовал, что при упоминании об охоте горе его стало рассеиваться. Конечно, пойти бы в тайгу. А то что это за охота — гоняться за зверями в лодках по воде...
Хивгук, жена Тыгена, была сегодня особенно ласкова и угощала Чумбоку самыми вкусными кусками.
Собрались гиляки. Они сидели тесным кругом, рвали зубами куски вареного мяса и хвалили Чумбоку, говорили ему, что он бьет зверей как настоящий морской житель. Лохматый Хурх с черными, как угли, глазами обнимал Чумбоку. Хурх напился звериной крови и опьянел.
Момзгун и Тятих, два маленьких толстых гиляка, угощали Чумбоку топленым жиром.
— Переходи в наш род. Будешь рода Ньегофин, — уговаривал его Хурх.
— Нет, я лучше буду сам по себе, — отвечал Чумбока. — Я уж был в одном роде!
— Иди, не бойся! — воскликнул краснолицый Тыген. — Младшим братом мне будешь, когда я уйду, дома останешься как младший брат. Можешь по нашему закону с моей Хивгук быть как муж. Хивгук, поди сюда, — позвал Тыген жену. — Она не гилячка! Аинка! Красивая, черная! У ее отца такая большая борода, что даже смотреть было страшно, когда сватался. А айны, знаешь какой народ? Это люди с синими бородами, которые живут на Хлаймифе. А девушки у них, когда захотят еще красивей стать, черной краской губы помажут. Думают, что так красиво.
Смуглая аинка подошла к мужчинам. Муж похвалил ее и похлопал по спине.
— Вот, скорей думай да переходи в наш род, — сказал он Чумбоке. — А потом поедем на Сахалин и женим тебя на аинке или купим тебе японку. Японки — самые красивые.
— А если не хочешь — гонять будем к чертям с нашего острова! — вдруг заревел Хурх.
Другие гиляки заступились за Чумбоку, упрекая буяна, что он поступает недостойно.
— Почему в нашу семью войти не хочешь? — ласково улыбаясь, спросила Хивгук. — Ай, ай, наверно, боишься старшего брата? Когда он на охоту уйдет?
Услыхав такую шутку, сказанную женщиной, гиляки захохотали.
Стемнело. Море почернело у берегов, но оставалось блестящим и прозрачным у далекого горизонта.
Тыген жил в песке, в яме, крытой жердями. Если смотреть, сидя на песке, то угол крыши его юрты поднимается выше самой дальней полосы моря, выше светлого горизонта. Чумбока полез в яму вслед за хозяином. Он улегся, закрылся с головой шкурой, притих и долго еще думал о погибшей своей жене Одаке. Потом он захрапел.
— Как парень устал! — удивился Тыген.
— И за что только его из рода выгнали? — прошептала Хивгук мужу. — Такой хороший, смирный.
Гиляки решили хорошенько позабавить Чумбоку и стали готовиться к празднику медведя.
— Что он в клетке сидит! Давайте съедим его...
Еще весной они ездили на большой лодке вверх по Мангму и купили в деревне Вайда молодого зверя. Медведя кормили рыбой. Он разъелся, стал тучен, ходил, тяжело переваливаясь с лапы на лапу.
Весь род Ньегофин съехался на Удд в день праздника. Медведя разукрасили цветными тряпками и лентами.
— Мы хотели этого зверя зимой съесть! Сильно раскормить хотели, — рассказывал Чумбоке страшный Хурх. — Но, знаешь, лучше сейчас съесть...
