Матвей листал страницы, вчитывался в какие-то совершенно для него пустые стихи и ничего не понимал. По книжкам было видно, что их никто не открывал. «Ну одну-две песни, – думал Матвей, – ещё бы куда ни шло, но сотни!!!» С таким чувством он, не купив ни одной книжки, о чём потом очень жалел, не заметил, как оказался на барже, совсем забыв об Анатолии. А Толик, вскоре появившийся, подошёл к Матвею, стоящему у борта, с вопросом:
– А чего это ты так смылся? – Матвей даже вздрогнул от неожиданности. Оглянулся на Толю.
– Знаешь, я там в книгах зарылся и… – и рассказал, что он пережил, листая страницы песенников и вчитываясь в стихи песен о Сталине, Ленине. – Знаешь, такое впечатление, что это какие-то сумасшедшие люди писали. И их сотни! И авторов сотни, и песен. Понимаешь, Толь, сотни! И все на одно лицо! Да хрен с ним, со Сталиным, но кто писал, они кто?
Анатолий слушал, удивляясь, но всё же спросил:
– Это ты когда у окна застрял, там это всё и лежало?
– Ну да, – отвечал Матвей, – целый стол. Штук сорок. Получается, что выбросить неловко, а покупать кто станет?
– А купить стоило бы, – подытожил Толик. – Я такого в Москве ни разу не видел. И меня не позвал, тоже мне… друг.
Матвей, никак не реагируя на «тоже мне друг», негромко удивлённо проговорил:
– Это же всё это хоры исполняли! А нам из всего этого только и досталось «День за днём идут года…», что-то там «новых поколений», «…но никто и никогда не забудет имя Ленин». – И тут, не сговариваясь, они, подхваченные каким-то песенным порывом, вместе затянули: «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой…» Матвей точно по нотам пел, а Анатолий как из бочки, но в целом это у них получилось: «В горе в надежде и радости, Ленин в твоей весне, в каждом счастливом дне, – и торжественно закончили, специально затормозив скорость песни: – Ленин в тебе и во мне!» Когда допели, Матвей и проговорил неожиданное: – Вот как-то так, друг Толька. И в тебе, и во мне!
Вода реки всё так же стремительно летела мимо бортов, мимо рассуждающих ребят в своё речное будущее.
Кто мне скажет честно, что там на Востоке?
Утром следующего дня пришвартовались к берегу, где партия высаживалась на полевой сезон. Бросили сходни, начали разгрузку, и тут выяснилось, что лошади совершенно отказывались сойти на землю. И если недавно в посёлке было много помощников в погрузке, то как же быть сейчас, никто не знал. Пробовали их заманивать, держа в руках пук сена. До сходней ещё получалось, дальше – всё. За полтора часа сгрузили весь скарб, а это палатки, вьючники, рюкзаки, спальники в зелёных, с пятнами сосновой смолы поношенных чехлах, лопаты и топоры с блестящими топорищами, мешки с едой и ящики со спичками и куревом. Отдельно и осторожно, хотя ящик был военным и явно был рассчитан на падение, снесли радиостанцию. Стали думать, как уговорить лошадей не упрямиться. Ни одна лошадь не хотела поддаться и почему-то жутко боялась сходней, хотя и сходни были широкими, и земля рядом! Стали рассуждать. А что, если эту, самую тощую, силком, а если Казбека – за ним-то точно пойдут. Остановились на применении силы. После перекура решили так: Илья ведёт лошадку под уздцы, мужчины по бокам и сзади просто толкают. Странно, но стало получаться. Лошадиные копыта юзом скользили по трапу, и когда осталось всего ничего, первая же чуть не сбила Илью с ног, потому как прыгнула на землю. Но обошлось, только Илья упал.
Когда коллективом толкали, то невольно совсем как с малыми детьми подсказывали лошадкам: «Ну, правой ногой ступи, затем левой. Ну что тебе стоит? Да не бойся, мы тут все поможем. Да что же трясёшься-то, ещё шажок». Промаялись дотемна. Все устали, особенно лошади. А на берегу их ещё и состремянили, связав восьмёркой крепкими, но мягкими верёвками передние ноги, чтобы они не могли удрать от них за такое с ними обращение. И каждой повесили ботала – замечательные колокольца – и отпустили пастись.
