Прошло ещё двое суток похода, и впереди слева вырос из воды высокий, до неба утёс, поросший ярко светящимися в лучах солнца кирпичными стволами сосен, которые, как принято писать, карабкались по нему. Понятно, что сосны не карабкались, но когда-то, может быть сто лет назад, семечко из созревшей шишки, которую тащила в клюве птица сойка, вывалилось и упало на тот утёс. Силы удара хватило, чтобы хотя бы на несколько миллиметров зарыться в намытый миллионами лет песок берега и пустить через месяц корни. В Москве примерно так появились деревца на крышах высоких зданий. Это был посёлок Усть-Мая. «Магний» притормозил у утёса и зацепился за него якорем и швартовым тросом. От этого утёса совсем недалеко было и до устья Ингили. А уж по которой надо было подняться на пятьдесят километров, где в прошлом полевом сезоне партия Гаева в конце сезона обнаружила выходы кимберлитовой трубки. Быстрая разведка копанками дала наметки ещё на две трубки. В Москве посчитали, что доказательств хватает, чтобы запланировать разведку. Затем в Мингео, выслушав доказательства и посмотрев карты, выделили на это деньги. Далее по накатанной – состав партии, договориться с авиа о специальном рейсе, а Гаеву – принять в партию рабочими закадычных друзей Анатолия и Матвея.
В который раз окраины России
Буксир, прижатый к берегу, сверху с утёса смотрелся скорлупкой. На Усть-Мае выгружалась Дашина партия. Объявили, что на два часа все свободны. Наши ребята решили подняться вверх, посмотреть посёлок. Они с трудом карабкались на кручу, помогая друг другу, а вверху оказались на странно ровной поверхности. Сверху хорошо смотрелась река, дальний берег, разгрузка. Матвей увидел Дашу, вспомнил грустный рассказ об отце.
– Мне Даша рассказала, у неё отец на фронте погиб. Она родилась, а его так и не видела. Представляешь! – сказал Матвей и замолчал. Толик выслушал, но приседая и потряхивая по очереди ногами, как это делают спортсмены.
– Ноги-то с непривычки как гудят, сиднем уже седьмой день сидим. Сиди-лежи, лежи-сиди. А Даша… Даша очень хорошая. Жаль, что так с отцом. Хотя… у нас много таких судеб. – Помолчали, глядя вниз – на буксир, снующих геологов. – Пошли, что ли, посёлок посмотрим. А ты заметил, что земля твёрдая?
Матвей удивился:
– Как это твёрдая?
– А так, – ответил Толик (они уже пробирались сквозь кусты), – палуба всё время тряслась, вибрировала. А как на землю встал, так опа, земля! Настоящая твердь.
Там, где стояли ребята и, затаив дыхание, всматривались в панораму реки, правый её берег почти скрывался за горизонтом. Причём это было именно русло реки. Ребята только что услышали от капитана, когда были у него в рулевой рубке и разговорились про реки, что сибирские реки если в половодье и разливаются, то на неделю-две – от погоды зависит, затем вода сходит в русло, остаются только бочаги, да в озёрах воды прибавляется. Но всё одно не сравнить с европейскими реками, даже Волгой.
– Люди, конечно, селятся так, чтобы половодье не мешало жить, – рассказывал им капитан, – благо Сибирь необъятная, всем места хватает и ещё остаётся. Не просто много, и даже не слишком много… Хоть в тысячу раз или в сто тысяч раз помножь эти километры, всё равно цифра не обозначит сибирского простора. Но иногда так шандарахнет половодье, что купайся не хочу. В пятьдесят седьмом у нас и пристань вся под водой была, и базар. Наша улица – половина в воде, та, что под сопкой, а у меня вода до крыльца дошла. Говорили, метров на пять поднималась.
