За час и Володя, и Николай, и Викентий сделали по планшету, а Матвей уже был на своём первом профиле и ставил первые вешки, выбирая их из рядом растущих молодых ёлок. Вешки с одной стороны делал острыми и, вбивая их топором в землю, удивился, что вечная мерзлота немного отошла. Выглядело это так. От точки, на которую его поставил начальник партии, Матвей взял азимут, нацелился на приметное впереди дерево, отшагал, стараясь не сбиться и шагать ровно по метру шаг, ровно на цель. Через сто метров делал вешку, вбивал её слегка в землю, вынимал, в отверстие вставлял черенок планшета, брал азимут, замечал через спички следующую цель, вынимал планшет, забивал, стараясь забить вешку строго вертикально, шёл дальше. Настроил планшет на следующие сто метров, отшагал их, повторил действие с деревом, которое становится вешкой, и, так постепенно удаляясь уже по видимому профилю всё дальше и дальше по сопке, распадкам, оглядывался, сверяя точность профиля. И как-то сам лес расступился, как будто исчез, и, оборачиваясь, Матвей видел только линию створа вешек с белеющими без коры стволами. Сто метров, стоп, сто метров, стоп. Через час на склоне сопки уже стояло пять вешек и по ним было хорошо видно направление профиля. Ещё через пару часов Матвей ушёл наискосок по сопке вверх далеко от лагеря и всякий раз видел всю линию своих вешек, пока не вышел на самый верх профиля, откуда он пошёл на спуск. На самой верхней точке поставил планшет и, наклоняя его к линии простирания сопки, привязал как можно точнее профиль до и после склона и зашагал дальше, пока не наскочил на широкую и стоящую точно по профилю старую, высокую – прямо мачта корвета, ровную стволом сосну. Вниз к реке пошёл распадок, открывая таёжную, покрытую деревами даль сопок. В другую – вешки по профилю, а дальше за сосной, как быть, Матвей не знал. Как её обойти и чтобы не сбиться. Обнял её (рук еле хватило), посмотрел вверх, где на самой верхушке простирались расправившиеся ветви. «Что же делать?» – думал Матвей и уже стал понимать, что растерялся. И всё время звучало гаевское: «Нельзя отклоняться! Всё насмарку». Матвей и так и сяк прикидывал, как же продолжить профиль, и получалось, что если только дыру в стволе просверлить. Но пришло на ум другое – прорубить её с одного бока, чтобы можно было в этот проруб видеть вешки. Матвей взял топор, примерился, где же надо рубить, и полетели щепки. И когда через минут пятнадцать прорубил уже более половины, понял, что всё равно ей уже не жить, а если ветром свалит её и кого прибьёт, будет худо. Постоял, отдыхая, и стал рубить дальше, до середины ствола и ещё немного. Сосна, естественно, покачивалась, но стояла уверенно. Прикинув, что уже пора с другой стороны и немногим ниже подрубать, обошёл это красивое дерево и подрубил. Щепки красиво летели, а сосна всякий раз вздрагивала, как будто ей было больно! При последнем взмахе топора сосна скрипнула своими жилами и как будто перестала дышать. Матвей отошёл, опасаясь, как бы ствол не сыграл в его сторону, и видел, как ствол осел под своей тяжестью, наклонился, затем как будто подпрыгнул, отрываясь от низкого своего теперь уже пня, и пошёл падать, загудел горько вверху ветвями. Матвей ещё отбежал, но ствол шёл вниз по склону, в какой-то момент был параллельно всей земле, затем только склону сопки и глухим аховым звуком плашмя схватился с землёй! Эхо от этого удара о землю рвануло вниз в распадок и, дробясь на части, растворилось в огромном пространстве тайги. Матвей оторопел. И сам очень ёмкий звук падения, и эхо пророкотавшее, и затем тишина от такой смерти дерева, от того, что этот великан, проживший, наверное, лет двести, теперь лежит вниз головой, разбросав в стороны свои могучие ветви, – всё это стало его рук делом. Матвей, никогда не испытывавший ничего подобного к дереву, подошёл к нему ближе, как охотники подходят к уже как будто и не дышащему крупному зверю, но ещё опасаясь, вдруг очухается. И когда Матвей всматривался в её лежащее вниз по склону тело, особенно сейчас светящееся охряной корой и поблёскивающее отлетевшими от удара большими ветвями кроны, ему было и горько, и больно. Никогда ещё он не испытывал от упавшего из-за него дерева угрызения совести, сердце впервые сжалось от жалости к содеянному. Всегда в походах это был сухостой или мелочь лесная, которая так больно не расставалась с жизнью, а легко падала или оставалась в руках, становилась палкой или удочкой. Матвей сел на лежащий ещё тёплый ствол пережить своё состояние. Потом медленно, как побитый, встал, чтобы продолжить работу, взял планшет и воткнул его около пня. Наклонился стрельнуть линию, но боковым зрением увидел простёртый ствол и выпрямился. Ещё раз, уже прощальным взглядом посмотрел на сосну и вдруг решил, что когда-то далеко впереди по годам он состарится и уже не сможет работать в экспедиции – и тогда… Матвей вмиг увидел себя лесником в фуражке с кокардой, с карабином в руках или за плечом и прошептал ей:
