— На этих плитах хоть блины жарь, — проворчал стоящий за моей спиной Копейкин.
Я облизнул сухие губы. Мучительно захотелось рвануть крючок тесного воротника, расстегнуть на груди пуговицы, вздохнуть полной грудью, но я невольно скосил глаза на ефрейтора Кашубу, с которым познакомился еще в госпитале, стоявшего в строю третьего расчета. На его широком, с раскосыми глазами лице полная невозмутимость, словно у индийского Будды. Привык он, видимо, за полтора года службы к жаре и холоду или просто не подает вида перед молодыми солдатами. Придется терпеть и мне — не такой уж я слабачок.
Солдаты нашего отделения с механическим упорством отрабатывали строевой шаг, так как лучше уж ходить, чем стоять на одном месте, ибо даже сквозь подметки сапог жгло ступни. Дышал я открытым ртом, под хлопчатобумажным кителем ручейками стекал пот, и я молил бога, чтобы скорей кончились наши мучения. Видимо, молил не я один, и спасение пришло прибежал вдруг посыльный по штабу и передал команду прекратить занятия и всем подразделениям немедленно вернуться в казарму. Должно быть, случилось что-то важное, так как на моем веку с занятий не снимали ни разу. Мы заволновались, загалдели, но сержанты быстро нас успокоили и повели в казарму.
В здании держалась приятная прохлада. Были открыты все окна, и легкий сквознячок освежал лицо. Никто не знал, почему прекращены занятия. Посыпались догадки, предположения:
— Это Коровин нас пожалел. Жара под сорок, мозги плавятся.
— Жди. Он пожалеет, — ответил скептический голос. — С его теорией он и в пятьдесят погонит на строевую.
— Братцы, комиссия едет. Сейчас казарму будем драить.
— Сказал тоже. Вся комиссия в полном составе в эту пору на Черноморском побережье Кавказа.
— Майор Коровин, слыхал я, тоже в отпуск собрался. Решил, наверное, попрощаться с любимым личным составом.
— Кончай, ребята, трепаться. В колхоз пошлют. Наверняка.
— Эх, понежиться бы на коечке минуток шестьсот! — мечтательно произнес Копейкин.
— Строиться! — звонко прокатилась по казарме команда и разом прервала нашу перепалку.
— Вот тебе и отдохнули шестьсот минуток! Айда, ребята, строиться! — крикнул кто-то, и мы побежали на построение.
К строю вышел майор Коровин. Несмотря на зной — подтянутый, свежий, стройный. Видно, не берет его жара. Он объявил нам, что в соседнем районе горят леса и мы по приказу командования едем помогать населению тушить пожары.
Вдоль строя прошел гул. Тушить пожары!.. Подходящее дело!
— Что за шум? Левый фланг, в чем дело? — Майор бросил недовольный взгляд в сторону фланга. Наступила тишина. — Командирам отделений взять с собой по два человека и получить шанцевый инструмент. Остальным наполнить фляги водой и приготовиться к построению внизу. Машины подойдут с минуты на минуту.
— А с дежурством как? — спросил кто-то в строю.
— Дежурство организовано оставшимися силами.
Старшина Чукавин распустил строй. Что тут началось! Все волновались, шумели. Такое событие! Мы с Федором Копейкиным кинулись в умывальную комнату заполнить фляги водой. У кранов уже толпились солдаты, толкались, мешали друг другу набирать воду. Кто-то предложил пить впрок. Пили из фляжек, из-под кранов, брызгались, кричали, обливались, зажав пальцем кран.
Я повесил на ремень отяжелевшую флягу, вышел в коридор и подумал о Валерии. Жаль, что он в наряде и не сможет ехать с нами. Он бы наверняка отличился.
Не успел я пройти и нескольких шагов, как увидел Абызова. Легок на помине! Тряпкой он обметал со стендов пыль.
— Валерий! — подошел я к нему. — Бросай тряпку, едем с нами. Сейчас подойдут машины.
— Просился. Не пускают, — обернулся ко мне Абызов. Лицо его сделалось печальным. — Формалисты! Говорят, недавно из госпиталя, шов может разойтись. Буду поддерживать порядок в казарме. — Он подбросил в руке тряпку и ловко поймал ее. — Утешает одно… — Валерий заговорщически подмигнул и перешел на шепот: — Старшина обещал пустить в увольнение. К ней пойду в воскресенье, к Машеньке. Ох и девчонка!..
— Значит… У вас серьезно? — спросил я, стараясь придать голосу безразличный тон. Все эти дни вопреки рассудку я еще на что-то надеялся, ждал, что однажды Валерий подойдет и сообщит: Машенька его не интересует.
— У нас с ней дружба, а дружба — дело серьезное. — Валерий загадочно усмехнулся.
— А Лена?
— Ну что Лена? «Лена, Лена»… Заладил! — начал сердиться Абызов. — Машенька о ней знает. Я даже ей Ленкины письма показывал.
— Показывал письма? Личные?! — не мог скрыть я изумления.
— Ну да. Мы даже читали их вместе. Я человек искренний. Особенно с девушками. Они это ценят. И вообще… Я не могу простить ей, что она выдала мои планы маман. Я про Афганистан…
Молча, с недоумением я смотрел на Абызова. «Как у него все легко, — подумал я, — бросил институт. Два года собаке под хвост. Любил хорошую девушку, тут подвернулась другая…»
— Что ты на меня с таким подозрением смотришь, будто я в чем-то провинился! — вспылил Валерий. — Мне это надоело. В последнее время ты вообще какой-то… Послушай, а что ты так печешься о моей нравственности? Постой-постой… Уж не влюблен ли ты сам в Машеньку?
