Человек, прячась в сумерках, окутываясь туманом, спустился с киевских гор и шел на мост, шел на ту сторону так, будто хотел бросить вызов всем тем, перепуганным и исступленным людям, которые катились с того берега в Киев, надеясь найти здесь убежище.
Человек этот был подозрителен уже по своему намерению, которое противоречило общему настроению, царившему повсюду, а следовательно — и над охранниками моста, хотя они не должны бы поддаваться никаким настроениям, стоя над всем и всеми, но были они людьми, и ничто человеческое не могло быть им неприсущим.
Кроме того, человек изъявил желание перейти мост после захода солнца, а этого не разрешалось делать никому и никогда.
Таким образом, намерения этого немного таинственного человека были подозрительны вдвойне, и не мог он укрыться с ними ни в вечерних сумерках, ни в тумане речном, бдительный глаз охранников мигом заприметил человека, и оба стражника в один голос крикнули:
— Стой! Куда идешь?
— А туда, — небрежно взмахнул рукой человек, показывая на ту сторону Реки, — куда же еще должен был направляться тот, кто входит на мост.
— Не принимай нас за дураков, — мрачно произнес один из охранников, почему это ты должен впотьмах добираться на тот берег? Мост закрыт. Назад!
— Эгей, Еван, — насмешливо промолвил незнакомец, — ты до сих пор не поумнел?
— А ты кто такой, что знаешь меня? — чуточку даже испугался Еван. — А ну-ка подойди поближе…
— Слезай с коня и подходи сам, — насмешливо посоветовал ему незнакомец, предусмотрительно держась на почтительном расстоянии от охранников, — ты ведь не Конский Дядька, который готов и спать верхом, тебе можно и на ногах постоять.
Это уже переходило всякие границы вероятности, потому что второго охранника в самом деле звали Конским Дядькой и он в самом деле с малых лет так привык ездить верхом, что превосходил в своей привычке к верховой езде самого Воеводу Мостовика, его еще звали Половцем за это, а теперь, наверное, могли бы окрестить и Татарином.
— Вот я тебе покажу Конского Дядьку, — лениво пробормотал второй страж, собственно и не обижаясь, а только чуточку удивляясь, хотя вместе с тем и не без гордости за то, что его знают даже неизвестные прохожие. Подойди-ка поближе, я тебя не так угощу! Еван, прогони его прочь, пока я не рассердился!
— Слыхал? — сказал Еван. — Иди себе с богом, а то…
— А то что? — засмеялся незнакомец. — Не пустите меня через мост? Так я сам пойду. Не нужно меня и пускать.
С того берега уже шли последние прохожие, они торопились поскорее ступить на землю, никто не обращал внимания на человека, который почему-то намеревался идти туда, откуда они все убегают, никто не прислушивался к его перебранке с конной стражей.
— Кому сказано — назад? — крикнул Конский Дядька. — Закрываем ворота!
Однако закрыть ворота они не могли, пока не пройдет последний с того берега, кроме того, нужно было сойти с коней обоим, а им не хотелось перед незнакомым спешиваться, поэтому они гордо торчали перед ним и немало удивлялись его дерзости.
— Вот как дам тебе своим копьем, — с угрозой сказал Еван.
— Ну и что? — спросил незнакомец.
— Проколю насквозь!
— А я тебя не боюсь, — спокойно сказал человек, и от этих слов даже Конский Дядька потерял терпение:
— Почему же это ты не боишься?
— Потому что у меня топор есть, — почти весело сказал тот.
— Что за топор?
— А такой — с долгой ручкой. Посмотри. И острый вельми. Я точил его на вражеских ребрах. Попробуйте меня держать — и вы отведаете моего топора!
И он пошел прямо между Еваном и Конским Дядькой, и они застыли, то ли от страха, то ли от удивления, и, кажется, вроде бы даже узнали этого мужчину, собственно, и не мужчину еще, а юношу, такого же по возрасту, как и они; быть может, если бы кто-нибудь спросил, как зовут этого юношу, то и Конский Дядька и Еван в один голос воскликнули бы: «Маркерий!» — но ведь никто у них не спрашивал об этом, а друг перед другом они не решались высказать догадку свою, вот так и прошел мимо них в сумерках да в тумане Маркерий и направился к противоположному концу моста, где уже, наверное, были закрыты ворота и выставлена усиленная стража, чтобы не пустить на мост тех, которые будут прорываться к нему и ночью.
Но на том конце моста еще стоял Мытник. И, несмотря на то что все в этом человеке заросло жиром, он всегда стоял именно столько, чтобы последний пропущенный им прохожий достиг киевского берега, а тот, кого пустили последним на мост с противоположной стороны, чтобы дошел сюда. Этого времени Мытник уже и не принимал во внимание, он просто руководствовался привычкой, она жила в нем точно так же, как тупое упрямство в сборе пошлины, как преклонение перед Воеводой, как жажда к обжорству.
