Шморгайлик лишь переступал с ноги на ногу и виновато хмурился. Тайком он радовался, что этим двум, наконец, влетит, еще неизвестно, чем все это для них закончится, он же, Шморгайлик, — в стороне. Он будет потирать руки и жать жито, как поют мостищане.
Однако то, что он услышал от Стрижака, нагнало на Шморгайлика такой страх, что он вмиг забыл и о потирании рук и о зеленом жите. Потому что Стрижак беззаботно промолвил:
— Никому еще не удавалось догнать того, кто и не думал убегать.
— Не думал убегать? — Мостовик глянул на него исподлобья. — Кто не думал убегать?
— А никто не думал, — не испугался Стрижак.
— А он? — сказал Воевода, упрямо не называя Маркерия, но одновременно подчеркивая этим, что речь здесь идет только о нем.
— И он не убегал, а сидит где-то в Мостище, прячется под материной юбкой или еще где-нибудь. А мы гнались за ветром в поле и не могли бы его догнать и до окончания века, а только натолкнулись на разбойников, отнявших у нас коней и чуть было самих нас не прикончивших… Только Николай-чудотворец…
Воевода остановил Стрижака движением руки. Он не хотел слушать ни про коней, ни про чудотворца, которого Стрижак приплел к делу, — ему нужен был Маркерий для того, чтобы надлежащим образом наказать его. Вот и все.
Прежде всего Мостовик взглянул на Немого: не врет ли Стрижак. Немой смотрел на Воеводу глазами честными и преданными. Этому человеку Мостовик верил, быть может, больше всех, ибо знал, что из-за безмолвности своей он никогда не станет подговаривать кого-нибудь против своего хозяина, глухота же мешает ему слышать что-либо плохое о своем хозяине, потому-то и получалось, что если и был безукоризненный слуга воеводский в Мостище, так это — Немой, а не Шморгайлик, который больше прикидывался верным, а на самом деле служил лишь собственной подлости.
Убедившись, что Стрижак его не обманывает, Мостовик перевел взгляд на Шморгайлика. Если Маркерий, выходит, не бежал, следовательно, был в Мостище, то почему же этот доносчик до сих пор ничего не выведал и не разузнал?
— Я сейчас. Я мигом. Я на одной ноге, — заскулил Шморгайлик, пугливо удивляясь той внезапной перемене, которая произошла в его судьбе. — Я все… Я обо всем…
— Постой, — холодно промолвил Воевода, — не болтайся у меня перед глазами. Возьми Немого.
— Возьми Немого, — повторил Шморгайлик.
— Пойдите к Положаю…
— Пойдите к Положаю, — повторил Шморгайлик.
— Приведите его сюда…
— Приведите его сюда, — откликнулось голосом Шморгайлика.
— А ну цыц! — сказал Воевода.
Тут даже Шморгайлик понял, наконец, что не сможет сказать самому себе «А ну цыц!», то есть он сказал, но безмолвно, велел себе в душе и умолк, стиснув губы.
— И бросьте его в поруб, — закончил Мостовик.
Шморгайлик не удержался и повторил последнее:
— В поруб!
Зато куда и девалась его собачья предупредительность, когда они с Немым пришли к Положаю и подняли его с постели, потому что человек целую ночь простоял на мосту и хотя, возможно, и вздремнул там малость (ведь летние ночи теплые, и невольно вгоняет в дрему), но спать Положай любил в любое время года, потому-то и спал беззаботно, пока его не разбудили.
Тут уже Шморгайлик не стал выкладывать ему все, что с ним будет, не повторял больше того, что с такой предупредительностью повторял вслед за Воеводой, а сказал сурово, как отрубил:
— Пойдешь с нами.
Положай почесал в затылке, зевнул, непривычный к торопливости, а тем временем в хату вбежала Лепетунья, которая была где-то у соседей и услышала от них, что к ним в дом вошли Немой и Шморгайлик, а раз так, то женщина решила, что Немой уже поймал Маркерия, а теперь пришел и за Положаем, чтобы отдать на муки вместе с сыном также и отца. Еще с улицы Лепетунья завела во весь голос причитанья сквозь слезы; с этими причитаниями открыла дверь и упала на грудь своему мужу, который, в сущности, уже и очнулся, но, будучи человеком хитрым, прикидывался сонным, чтобы иметь время подумать или же просто надеясь на какую-то перемену, потому что перемены всегда происходят тогда, когда ты не торопишься мигом делать, что велят, а малость выжидаешь, мнешься и уклоняешься. А Лепетунья голосила:
— И какая там скотина? — вздохнул Положай. — Ты же знаешь, Лепетунья, что ее у нас нет…
Но женщина и не слышала его, — ей нужно было выплакаться во что бы то ни стало перед самой собой, а не перед мужем и даже не перед этими двумя, из которых Немой все равно не слыхал, о чем она голосит, зато должен был знать ее материнское горе! И она продолжала голосить дальше, не слушая добродушного ворчанья Положая.
