Но вот, вишь, возвратились из погони Стрижак с Немым и поймали ветра в поле. Теперь что же? А ничего — вот так думал Положай, медленно двигаясь следом за Шморгайликом. А тот ежеминутно оглядывался и нетерпеливо покрикивал:
— Живее!
— А куда торопиться? — бормотал Положай. — И зачем спешить, ежели человеку некуда спешить?
— Скорее! — кричал Шморгайлик, дабы выразить свою власть над этим увальнем. — Скорее, Воевода ждет!
— А ежели ждет, так и подождет, — обращаясь уже к Немому, спокойно промолвил Положай, не прибавляя ходу.
Он не мог спешить еще и по той причине, что хотел заблаговременно представить весь тот разговор, который должен был произойти между ним и Воеводой.
Мостовик, ясное дело, сразу же спросит, где Маркерий. Тут можно ответить всяко, скажем, стоял же парень на мосту и оттуда пропал. Как с моста в воду. А мост чей? Воеводский. Ну, так при чем же здесь отец с матерью? Или же можно запустить Воеводе еще и такое: дескать, может, Маркерий рванул после наук Стрижака в еще большие науки в киевские монастыри к монахам.
Однако Мостовик, видно, не даст поговорить вдоволь, а сразу же набросится с расспросами, не прячет ли Положай своего сына. Что ему ответит на это Положай? Не знает ни он, ни его жена, где сын и куда пропал, но известен им вельми его нрав. Парень у них такой, что стоит лишь пальцем к нему прикоснуться, прикрикнуть или слово не так сказать — и только его и видели, и дома не ночует, и может где-нибудь три дня блуждать, или коней пасти в плавнях, или с дядькой-пастухом будет пропадать где-нибудь, а ты ломай себе голову. Однажды мать на него накричала, так он на грушу взобрался на самую верхушку, да и спрятался там в ветвях и просидел до поздней ночи. А ночью на эту грушу сыч прилетел, чтобы пугать своими криками бедных людей. Только было хотел, проклятый, закричать по привычке, но увидел сидящего на груше, и крик у него застрял в горле. Придвинулся он ближе, чтобы рассмотреть, кто же там сидит. «Разве сыч такой глупый?» — спросит Воевода. «А разве ж я знаю? — ответит ему Положай. — Может, и глупый».
Вот так они и поговорят с Мостовиком, и тот узнает о нраве Маркерия и будет спокойно ждать, пока хлопец где-то набегается и возвратится в Мостище, а тем временем и Воеводиха, может, оставит свои половецкие прихоти и примется за еду и питье, ибо и так уже похожа на засушенную саранчу.
Положай так складно построил разговор с Воеводой, что даже повеселел и хитро подмигнул Немому, ибо понимал, что его старый товарищ пришел вместе со Шморгайликом не ради помощи воеводскому прислужнику, а для того, чтобы в трудную минуту не дать своего друга в обиду. Немой, правда, не ответил на подмигиванья Положая, но это не беда.
Беда началась на воеводском дворе. Все хитро выстроенное сооружение Положая сразу же рухнуло, потому что Мостовик не захотел не то чтобы разговаривать с приведенным, но даже взглянуть на него.
— В поруб! — коротко велел Воевода, верно рассудив, что напуганного спрашивать — лишь время зря терять.
И Положая бросили в поруб, бросили быстро, беспощадно, молча. И кто же это сделал? Первейший его друг и товарищ — Немой.
Нет правды на свете. К этой мысли придет Положай не сразу, а немного погодя, сидя в темном, глубоком порубе, голодный, мучимый жаждой, в отчаянии и смраде.
Еще он подумал, что хотя и хитрый, да глупый. Потому что сколько ни скрывал свою хитрость, а пустить ее в дело так и не сумел как следует. Нужно было не выдумывать разговор с Воеводой, а сослаться на естественную нужду, зайти за кусты где-нибудь на леваде и дать деру следом за Маркерием, — вот это была бы настоящая хитрость!
А Лепетунья, не ожидая новой беды, потому что и так имела горя вдоволь, сидела у себя дома и ждала возвращения Положая. Так горлица сидит, горюя, на сухом дереве, хотя вокруг множество деревьев зеленых и пышных. Тяжело людям, когда несчастье падает сразу на всех, но еще труднее тому, на кого несчастье падает в одиночку, когда нет сил его перенести, когда приходят либо отчаяние, либо безнадежность страшная, черные думы о конце всего на свете.
Лепетунья сидела и не думала уже ни о чем, охваченная горем, не в состоянии даже придумать что-либо в утешение самой себе, поэтому, когда скрипнула сенная дверь, она даже не знала, что подумать. Сгоряча подумала: «Маркерий!» Потом уже спокойнее: «Положай!» Но она ошиблась.
Пришла Светляна. Остановилась у порога, бесстрашно вошла в комнату, спросила шепотом, еще не осмотревшись, есть ли здесь кто-нибудь:
— Вы тут?
— Тут, — шепотом ответила Лепетунья.
— Они бросили его в поруб, — скороговоркой сообщила Светляна.
— Кого? — спросила Лепетунья, будучи не в состоянии сделать выбор между сыном и мужем, еще надеясь без надежды, что в поруб брошен и не Маркерий, и не Положай, а кто-то третий, возможно даже Немой.
— Дядьку Положая, — испуганным голосом произнесла Светляна и должна была отпрянуть к косяку, ударенная в грудь причитаниями Лепетуньи:
