Обманчиво нежная просьба, сказанная с хрипотцой в голосе, вновь заставляет меня хмуриться. В раздражении цокаю, типа, что с тебя возьмешь, мудак, я же так распиналась только что, а ты ничего не понял, забираю документы и резво бегу к выходу, хватаясь за ручку. Я уже была в коридоре, когда меня вернули в помещение самым бесцеремонным образом — затащив за талию.
Адонц аккуратно прикрыл за собой дверь и медленно повернулся. Спиной откинулся на деревянную поверхность, после чего скрестил руки на груди.
— Как меня зовут? — повторяя сценарий трехдневной давности.
Я была так взбешена тем фактом, что нас могли видеть, и горела таким яростным желанием ударить его вновь, что ответила сразу. Не задумываясь.
— Мудак тебя зовут!
С чувством. Толком. Расстановкой.
Он обреченно качает головой и тяжело вздыхает.
— Хотел же по-хорошему…
И в следующую секунду слышу, как запирается замок, а ключ демонстративно отправляется в карман пиджака.
Сквозь туман доносится предостерегающий рык:
— Вот и выясним, кто тут заигрался…
— Какая банальная сцена, — скучающе рассматриваю подпись на листе, делая вид, что его медленное приближение вовсе не проблема для меня. — Применение грубой мужской силы с целью доказать свою правоту. Хм. Предсказуемо.
— Душа моя, ты, что, бессмертная? — озадаченно останавливается, впиваясь в меня неверящим взглядом. — У тебя инстинкт самосохранения отключен? Какого хрена ты позволяешь себе распускать язык и руки, не думая о последствиях?
Как он меня назвал? Душа моя? Оригинальненько.
— Что Вас смущает, господин Адонц? Вы сами не в состоянии позволить себе подобные вещи?
Наблюдаю, как в приступе бешенства закатывает глаза, благодаря чему зрачки уходят под верхние веки. Не знаю, почему, но не чувствую страха перед ним. Только перед собой. Знаю, если прикоснется ко мне, я за себя не ручаюсь.
Расстояние между нами сокращается настолько стремительно, что очнуться успеваю уже в его крепких объятиях. Безбожно смятые протоколы выпадают, рассыпаясь у ног.
— Твою ж мать… — шипит, будто обжегшись.
Потому что, как тогда… Все опять умирает. Покидает нас. Теперь только он и я, сплетенные, тяжело дышащие. Не понимающие, как такое возможно, чтобы касание ударяло мощнейшим разрядом, приковывающим к месту.
Таращусь на пульсирующую вену на мужской шее. Вторя ее темпу, сердце мое заходится в неимоверной скачке. Мне кажется, я оглохла, ослепла, онемела.
Но спустя время нахожу силы выдать:
— Вы обещали, что всё будет, только если я захочу…
