— А ты обещала называть меня по имени, когда мы одни, — раздается глухо над моим ухом.
— Ничего такого я не обещала, — шепчу с надрывом.
— Ш-ш-ш, — поднимает пальцами мой подбородок, и я еле сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться от слепящего желания в его расширенных зрачках. — Только если ты захочешь. Я так и сказал. Но я не обещал, что не проверю…
Горячие губы прикоснулись к моему рту. И я, будто со стороны, отчётливо услышала собственный сдавленный стон! Меня исследовали, терзали, погружали в нечто невообразимое… Облюбовали, заклеймили, присвоили. Шершавый язык собственническим жестом проник в мою ошалевшую от этого напора полость. Настолько ошалевшую, что стиснутые до этого зубы просто разомкнулись, будто только и ждали своеобразного приказа. И начался дикий танец.
Я не знала, что это. Но понимала — ничего естественнее быть не может. Маленький поединок, чувственная борьба, в который нет проигравших, оба — победители.
— Ты когда-нибудь испытывала нечто подобное? — отстраняется внезапно, задавая свой вопрос.
Жадно ловлю воздух, легкие нещадно жжет от недостатка кислорода. Пока я пытаюсь надышаться, его пальцы перемещаются с подбородка на щеку, поглаживая кожу. И мне вдруг хочется, будто кошке, поластиться.
Господи, я сошла с ума?
— Не испытывала, — честно признаюсь, неотрывно разглядывая его мужественное лицо.
Ты удивился бы, узнай, что это мой первый поцелуй. Но я не дам тебе этого права считать себя особенным.
— Сатэ, контакт между нами неизбежен. Понимаешь, ведь? Мы как взрослые люди можем сократить период мучений, нам нужно выплеснуть эмоции. Страсть эту дьявольскую. Наваждение…
Реальность, наконец, продирается сквозь пелену дурмана в голове, чтобы набатом забить тревогу. Я осторожно отстраняюсь, чувствуя пустоту всем телом, которое было к нему прижато.
— И что потом?
— Не могу знать. Может, нам станет легче, и мы отстанем друг от друга… — растерянно поглаживает шевелюру.
— На минуточку, я к Вам и не приставала, чтобы отстать…
— Прекрати, — требует с нажимом. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
— Не понимаю. В одноразовых связях не нуждаюсь.
Спокойно наклоняюсь и подбираю бумаги, после чего выпрямляюсь и твердо проговариваю:
— Мы можем поставить на этом жирную точку?
Сейчас его лицо не выражает ни одной эмоции. Мне вдруг становится невыносимо больно. И я даже не могу объяснить, чего конкретно ждала от Адонца.
— Нет. Особенно теперь, когда я убедился.
— В чем? — протягиваю руку, безмолвно требуя отдать мне ключ.
